Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 876 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1652 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (2)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1351 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1310 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1323 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1418 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1559 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Рассказы [58]
Романы, повести, рассказы
Стихи [36]
Стихотворения, поэмы
Повести и романы [13]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 11440 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7970 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 6214 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5620 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4837 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3370 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5620 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3469 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3720 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2880 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1265 | 3 | 57
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1533 | 0 | 80
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1606 | 0 | 98
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1573 | 0 | 141
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2247 | 0 | 382

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (48)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (25)
  • Обращаюсь за помощью. Тема: что я написала? (12)
  • Драматическая ситуация (11)
  • Часы (9)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 118

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8607
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 435
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Стихи и проза журнала » Стихи

    В. Брайнин-Пассек. Слова, улетающие в пустоту


    В. Брайнин-Пассек родился в Нижнем Тагиле. Мать, урожд. А. И. Пассек, детский врач. Отец, Boris Brainin, лит. псевдоним Sepp Österreicher, австрийский поэт и переводчик. В. Брайнин-Пассек получил композиторское образование, автор вокальной, камерной, симфонической музыки, музыки для театра, музыки для детей. Состоял в московском клубе «Поэзия». С 1990 в Германии, руководит международной сетью музыкальных школ, занимается исследованиями в детской муз. педагогике, приглашённый профессор ряда университетов. Стихи публиковались в журналах и антологиях «Арион», «Новый мир», «Строфы века», «Строфы века-2» (переводы), «Знамя», «Partisan Review» и многих других, переводились на английский и  немецкий. В 2009 в Петербурге вышла книга избранного «К нежной варварской речи» (изд-во «Алетейя»).


    ***

     

    Здесь нет ни ветрености милой,

    Ни муз, ни Пресни, ни харит.

                                           Пушкин

     

    Когда бы не было тут Пресни,

    От муз с харитами хоть тресни.

                                          Толстой

     

    В чужом краю, где нашей дивной речи

    не слышно, где горят чужие свечи

    под Новый год (мне Рождество не в праздник,

    и эти дни я в хлопотах напрасных

    вокруг пустых подарков провожу),

    ты скажешь: «Погляди, какая цаца,

    он слов не любит келлер, мельдоваться,

    в то время как на той же Украине

    они в употреблении доныне».

    Я ничего на это не скажу.

     

    Ты скажешь: «Кругозор мешает узкий

    тебе услышать, как вокруг по-русски

    трещат, а уж славян – как у собаки

    репья в хвосте – что сорбы, что поляки –

    от дивной речи просто нет житья.

    Осталось только убедиться в малом,

    купить свечей – вот уж чего навалом,

     

    на полочках, украшенных неброско,

    из парафина, стеарина, воска».

    И вновь на это не отвечу я.

     

    Что тут ответить? То и это верно.

    Чужого языка живая сперма

    накроет нашу девственную мову,

    и вот мальки прибавятся к улову,

    которого не знали отродясь.

    А там чудак-рыбак закинет сети,

    чтобы пошарить в русском интернете

    и обнаружить колыбельку, зыбку,

    а в ней почти что пушкинскую рыбку,

    алмазный мусор, золотую грязь.

     

    Как на картине, скажем, Ярошенко –

    повсюду жизнь. Духовка же, нетленка

    и родина – помимо географий.

    Они – неточных рифм шершавый гравий,

    соломка в недостроенном гнезде.

    Пускай узнает, наконец, чудила

    из Нижнего, из Нежного Тагила,

    что обстоят дела куда хреновей,

    и что чужбина – вовсе не Ганновер,

    а просто жизнь, которая везде.

    2003


    ***

                                                    М. Безродному

     

    По счастью, смолоду я многое запомнил,

    я текстами и музыкой заполнил

    подвалы памяти. Там всякое теперь –

    и мусор, и сокровища, зато мне

    спускаться удавалось в мир фантомный

    и отпирать заржавленную дверь

    в лихие дни. Отведать несвободы

    мне довелось уже в щенячьи годы –

    храпел пахан, повизгивал дебил,

    а, может, не дебил. Стеклянный холод

    стоял над нарами. Я был чудесно молод

    и всё, что помнил, про себя бубнил.

     

    Мне говорил один тюремный гений:

    «Чем меньше срок, тем больше впечатлений».

    Мне кажется – я тыщу лет живу,

    в мусоросборнике моём от «слёз и пени»

    перехожу к «унынию и лени»,

    цитирую и с этим на плаву

    пока ещё болтаюсь, как ни странно.

    Я в юности читал Роменроллана:

    едва бредёшь, – там было, – но паришь,

    когда тебя бетховенская тема

    возносит над толпой, текущей страшно, немо,

    а позади униженный Париж.

    2003

     

    АФРИКАНСКИЕ СТРОФЫ

                             с двумя эпиграфами и шестью примечаниями

     

    Прощай, свободная стихия.

    Прощай, немытая Россия.

     

                                                               I

     

    Зима. Июль. Лимоны на дворе

    уже созрели. Так же в январе

    лимоны созревали в Террачине.

    [[По этой ли, какой другой причине,

    но итальянцев здесь невпроворот.

    По меньшей мере, всякий обормот,

    открывший ресторан, ему в названье

    берёт «Decameron» или «Campagna».]]

     

                                                               II

     

    У моря лучше постоять вдвоём.

    Занятно знать, что белый окоём

    не тот же для хорошенькой девицы

    [[Из местных (между прочим, vidi, vici —

    как раз про этот случай).]] и для вас,

    не отводящего от моря глаз,

    потомка незаможного хасида:

    ведь там, за горизонтом – Антарктида.

     

                                                               III

     

    Мы к этому привыкнем. Но к чему

    привыкнуть невозможно, что уму

    хоть и доступно, но непостижимо

    для бедных чувств, что пролетает мимо,

    не задевая ничего внутри,

    как одухотворённо ни смотри,

    так это незаметная полоска

    от ног до горизонта. [[Если плоско

    дальнейшее сравненье — взгляды прочь,

    хотя оно могло бы нам помочь

    увериться в совокупленье странном

    Атлантики с Индийским океаном.]]

     

                                                               IV

     

    Не торопясь, итог подбить пора

    художествам, в которых со вчера

    мы преуспели:

    1) местное винишко we used to study;

    2) новая манишка с утра в помаде;

    3) бабочке каюк;

    4) хозяйкин муж – навеки лучший друг;

    5) дочурка их – сих подвигов причина –

    за завтраком была вполне невинна.

    [[Киприда после ванны, господа,

    невинней не бывала никогда.]]

    А впрочем, что сиять, как именинник,

    стыдились бы – ведь вам уже полтинник.

     

                                                               V

     

    Привет тебе, мой варварский язык.

    Как сладко рифмовать, когда привык,

    меняя страны, языки, обличье,

    общаться с населением по-птичьи.

    Признаться, не по нраву мне народ-

    языконосец. От его щедрот

    держась подальше, не ищу я пятен,

    но publicum мне всякий неприятен,

    что русский, что чужой. Вот немчура,

    казалось бы, ещё позавчера

    с решимостью в очах, насупив брови,

    пожгла, что удалось, хотя в основе

    своей посконной ясно, что они

    народ культурный. [[В мире не одни

    тевтоны огоньком прошлись по книжкам.

    Когда и осуждать их, то не слишком.]]

     

                                                               VI

     

    О родине приятней помолчать.

    Резиновая в паспорте печать.

    Какой-то консул со стеклянным взглядом.

    Дыханье пары патриотов рядом,

    из-за плеча, взволнованное. Флаг,

    свисающий с балкона просто так

    (не просто так – тоскливее трикраты).

    Ума палаты. Шкурные дебаты. –

    Не до любви, когда с утра мутит,

    и, если сохранился аппетит,

    то уж никак не к дроби барабанной,

    а разве к этой дали океанной.

     

                                                               VII

     

    Положено торжественный финал

    здесь присобачить. [[«Это я ...бал»,

    как смело сообщил великий Лосев

    в другом контексте. Матерку подбросив,

    и то не своего, ползём к концу.

    Ненужные длинноты не к лицу

    ни Шуберту, ни Бродскому, ни прочим.

    Терпенье — скоро с ритма мы соскочим.]]

     

                                                               VIII

     

    Прощай, прощай, могучий океан.

    Прощай, прощай, пингвин и павиан

    и барышни прелестные туда же.

    Отсюда, сверху на далёком пляже

    не видно ни души. Застыв, стоит,

    изображая волны, малахит,

    которого здесь столько, что неловко

    его дарить – получится дешёвка.

     

    1998

     

    ***

    Никто не скажет, что делать мне, а что нет

    (Бог даст, доживу, исполнится пятьдесят),

    напротив – придут и попросят: дайте совет,

    вы столько знаете... Не могу, хоть и был бы рад.

     

    Не могу, потому что не знаю, а то, что знал,

    позабыл ребёнком. Мелькает какой-то сор,

    паутинки, пылинки. Остальное – сплошной провал,

    словно новорождённого невидящий взгляд в упор.

     

    Говорил, что не дай ему Бог с ума сойти,

    что уж лучше, мол, то да сё. Ну, а я непрочь.

    Может, там попадают в младенчество – по пути

    в примиряющую всех со всеми вечную ночь.

     

    Я знавал одну сумасшедшую. Так она

    поумнее была, возможно, чем ты да я,

    говорила, что между нами всегда стена,

    но особая, из чистейшего хрусталя.

    Оттуда ни звука. Натурально, ни звука туда.

    Но видно – целует каких-то диковинных рыб

    с отрешённой улыбкой. А что там – воздух, вода

    или вакуум – это неважно, залёт, загиб.

     

    Распускаются орхидеи в её саду

    и кораллы цветут, и блуждает зелёный взгляд,

    и уж если я как-нибудь туда попаду,

    то не стану, не стану дорогу искать назад.

    1997

     

    ***

    Родная, старея, со страху начнёшь давать

    приятелям сына, теряя мужество перед

    невинной наглостью, падая на кровать

    в слезах, когда негодник тебя похерит.

     

    Ты будешь жалеть стремительную красоту,

    когда, привычно в зеркало глядя, вдруг там

    увидишь посуду мытую, пустоту

    и мужа, который объелся известным фруктом.

     

    О, если б я только мог, я бы возник

    в твоём зазеркалье дыханьем, клочком тумана –

    прищучить нахала и хоть на единый миг

    тебя утешить, сказать, что сдаваться рано.

     

    Я знаю, что я вернусь и докучных мух

    сгоню с лица равнодушной ночи, сяду

    к тебе на постель, скажу отчётливо, вслух:

    Родная, не плачь, отчаиваться не надо –

     

    мы скоро возьмёмся за руки, поплывём

    в последнем туннеле туда, к жемчужному свету,

    и снова молоды будем, и снова вдвоём,

    забыв навсегда тоску невозможную эту.

     

    И ты услышишь исчезнувшего меня

    и будешь искать в темноте напряжённым взглядом,

    и к стенке подвинешься, тёплой рукой храня

    пространство, почти живое, с тобою рядом.

    1992

     

    ***

    Слова, улетающие в пустоту,

    в разрежённый воздух зимнего дня,

    за протоптанную секундантом черту –

    возьмите с собой меня.

     

    Бесконечна дуэль с двойником моим –

    бильярд без шаров такая стрельба,

    из стволов безопасный тянется дым

    и подмигивает судьба.

     

    Юный автор роняет на снег лепаж,

    тихонько руку на грудь кладёт,

    и время, затеявшее ералаш,

    устремляется наоборот.

     

    Если выигрыш выпал – из молока

    возвращаются пули в горячий ствол,

    чтоб затем разлететься наверняка

    и веером лечь на стол.

     

    И приходит флеш, но делаешь вид,

    что по меньшей мере каре пришло,

    над трубой морозный дымок стоит

    и уже почти рассвело.

     

    Юный автор дописывает листок

    и к мазурке спешит, и велит запрягать,

    время движется вспять, и его исток –

    время, идущее вспять.

     

    Не поставить точки, не вызвать врача,

    не ответить тому, кто плевал и пинал,

    многоточие – вот начало начал,

    кульминация и финал.

    1992

     

    ***

    Ну хорошо, допустим, что опять

    придется отступить на ту же пядь,

    которую когда-то

    уже из малодушья оголял –

    тогда по обмороженным полям

    скакали кирасиры,

    и в этой оглушительной мазне

    досталось по углу и Вам, и мне,

    а что до результата,

    то пусть о нём заботится не тот,

    кого чутьё блудливое ведёт

    на запах керосина.

     

    Мы это проходили и не раз –

    чесать затылок, морщить третий глаз,

    а то еще прилежней –

    мусолить антикварный карандаш

    и мучить исторический пейзаж

    свинцом сухим и кислым.

    В кампании минувшею зимой,

    мадам, оставим проигрыш за мной,

    а Вам оставим прежний

    свободы запах, трупное ура,

    чьё эхо докатилось до вчера

    с забытым напрочь смыслом.

     

    Однако полистаем наш альбом.

    Возможен вариант, когда вдвоём

    останемся и пылко

    любить друг друга будем: на дворе

    бренчит клавир, шампанское в ведре

    для кавалера Глюка.

    Он к этому привык – пытливый взор

    уставив на узорчатый забор,

    откупорить бутылку.

    Ла дойче вита, лучшая из вит,

    чью плесень сырной тенью изъязвит

    развесистая клюква.

     

    И я привык – войти себе в вагон,

    как джентльмен, когда восходит он

    на палубу фрегата,

    чтобы покинуть родину свою –

    и я в проходе жертвенно стою

    и молча в Вену дую.

    В моём купе просторно, там уют,

    там к ужину салфетку подают,

    а тут, стеклом измято,

    знакомое лицо в чужую роль

    вживается, превозмогая боль,

    уже почти вслепую.

    1992

     

    ***

    Как за доски гвоздатые – пальцы хватаются в бурю,

    так за русские суффиксы – утром цепляется речь:

    запоздалого хмеля усы в непогоду любую

    ощущение милой неволи стремятся сберечь.

    Где слепые ладони на занозы и ржавь напоролись –

    от вьюнков и плюща, от капусты морской, от солёных слюней

    в исцарапанном горле оставляет спортивный морозец

    полумёртвые колья церковнославянских корней.

    О крещенье в Днепре, о кровавой петропольской бане

    господин сочинитель развозит чернильную слизь:

    это мы, а не ты, разлюбезный, лаптями окрошку хлебали,

    тараканили мамок крестьянских, в обозах тряслись.

    Разве горлу прикажешь другие выхрипывать звуки?

    Знаменитое белое утро с трудом узнавая в лицо,

    сонный снег разгребаешь и, после недолгой разлуки,

    к нежной варварской речи спешишь на родное крыльцо.

    1991

     

    ***

    Город ночного кошмара, безлюдный, облупленный,

    от позвонков до ключиц и коленок облюбленный,

    сладкими песнями тисканный, мятый, излапанный –

    жутко очнуться внезапно в вечернем Неаполе,

    жутко увидеть, как млечные очи безумия

    смотрят на юг, где постылое чрево Везувия

    вечно готово в чудесное утро воскресное

    выплюнуть порцию дряни в пространство окрестное.

    Тут бы застрять да сдружиться с жульём, с журналистами,

    мидий вином запивать в ресторане на пристани,

    местных прелестниц в своё холостяцкое логово

    странным акцентом манить. Ожидая немногого,

    не огорчаться, прощаясь. По-русски почитывать,

    меланхоличную кошку по-русски воспитывать,

    чтобы однажды таким же томительным вечером

    вдруг в небесах раствориться, никем не замеченным.

     

    Это единство тревоги, неверного марева,

    робкого счастья –  до времени город состарило,

    как и тебя, для которого клаустрофобия

    не от любого готова явиться подобия

    зданий, стоящих вплотную, терзающих гордую,

    ввысь уходящую улицу – с тесной аортою,

    с ношей межрёберной, где от былого беспамятства,

    как наказанье Господнее, тяжесть останется.

    1991

     

    ***

    По неметчине, взмыленным трактом ночных деревень

    озабоченно омнибус мелет свою дребедень,

    не спеша отплывают от борта тяжёлые двери –

    это некий безумец задумал уйти в никуда,

    где в ознобе трясётся над кирхой родная звезда,

    воздаётся по вере.

                   

    Я-то верил как раз. Думал мало, а верил вполне,

    пребывая в уютной, слепой, голубой пелене,

    где любое движенье сюрпризы сулило дитяти,

    а теперь проношусь через Гарбсен и Майенфельд в ночь

    и уже не надеюсь солёный туман превозмочь,

    полоумный храбрец, поумневший некстати.

     

    Надрываясь до боли в гортани, кого-то зову.

    Мало толку орать в безмятежную пропасть: «Ау!» –

    даже глупое эхо оттуда и то не ответит,

    а которой дозваться хотел бы – той попросту нет:

    мирно с мужем живет, спит с любовником, варит обед.

    Это ветер весенний. Ты думал, что голос? Нет, ветер.

     

    Он потянет с востока, туман превратит в острова –

    так из белых стихов проступают цветные слова,

    обнажаются рифмы, ползут водянистые клочья.

    Продолжается гонка, когда невозможно домой,

    прочь от серого вечера, серое утро долой,

    за чужой, но спасительной ночью.

    1991

     





    Категория: Стихи | Добавил: Лиля (16.12.2013)
    Просмотров: 1081 | Теги: улетающие в пустоту, В. Брайнин-Пассек. Слова | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика