Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 692 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1432 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1199 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1161 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1174 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1249 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1369 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Рассказы [58]
Романы, повести, рассказы
Стихи [36]
Стихотворения, поэмы
Повести и романы [13]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 10990 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7674 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 5769 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5321 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4503 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3204 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3552 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3244 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5321 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2687 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1021 | 3 | 55
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1357 | 0 | 79
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1451 | 0 | 96
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1428 | 0 | 140
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2092 | 0 | 379

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (51)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (27)
  • Даун (25)
  • Липовый дождь (22)
  • Я у Ваших ног (21)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 116

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8467
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 690
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Стихи и проза журнала » Повести и романы

    Вета Ножкина. Деревенские сказы Пропа



    МОЛОЧНЫЙ ЗУБ

    Проп с утра полез на крышу. Поскидывал старую солому. Проверил слеги - это  жерди такие, между которыми солома крепится. Какие-то жерди под зимним снегом проломились, так Проп их заменил новыми. Соломенные снопы Проп всю зиму в сарае продержал, чтобы они «уселись». Это проверка такая на прочность. Проп их на двор повытаскивал, разложил рядком и приказал нам осоку из снопов повыдёргивать, а сам острой лопатой края выровнял. Много снопов получилось. Мы ему эти агромадные снопы на крышу подавать стали. Моих братьёв даже позвали в помощники. Проп сноп принимает и ловко так  на крючья слеги низает. И это только первый – верхний слой, опосля же укладывается на свясла второй слой. Проп сделал толстыми снопы, говорит, мол, чтобы подольше крыша послужила. А сверху это всё притужили инван-чаевыми лыками к ещё одному слою жердей. Упахались шибко. Матрёна позвала всех к обеду – мяса наварила и пирогов напекла.

    Уже почти потрапезничали и вдруг Савка как заорёт: - Ой, зуб-зуб мой!

    Глянули, а его зуб в ладошке лежит. Савка – в рёв. А Проп говорит:

    - Молочный зуб слетел, надо ба его быстрее мышке отдать, чтобы она новый зуб Савке подарила. Старое – в воду, новое – в угоду, к лицу - молодцу. Нукась, встань у угла, подними руку с зубом и прокрути над собой три раза и говори: - Молочный зуб, убери зуд. Молочный зуб, убери зуд, Молочный зуб, убери зуд.

    Савка так и сделал.     

    - А теперь глаза закрой и слухай меня, - Проп встал над Савкой, руки над его головой поднял и начал говор говорить: - Тридцать три сестрицы, да братья их Захарий да Макарий, да ещё одна сестра Ульяна – все сами говорили, чтобы у раба божьего Савелия щёки не пухли, зубы не болели, век по веку и отныне до веку. Тем моим словам ключ и замок, ключ в воду, замок в гору, зуб в нору. Забери, мышь, зуб молочный, отдай Савелию зуб прочный. А теперича, Савушка, повертайся и зуб кидай назад, в угол. 

    Всё до точности сделал Савка. Потом Матрёна ему рот сказала открыть и положила на место зуба мякиш хлебный с маслом пихтовым. И опосля ещё напоминала: - Не зализывай, не то зуб кривой вырастет.   

         

    Повертаться – повернуться
    Притужили – тугими узлами связали
    Свясла – крепкие верёвки для вязки снопов


     

    ПЧЕЛИНЫЙ СОН

    Одного из мальцов звали Сенька-переросток. У Сеньки-переростка тятька держал пасеку. Сенька по весне тоже у Пропа околачивался, как и я. Мамка моя нас учила грамоте. Матрёна похлёбкой кормила. А Проп даже бывало и мамку подправлял. Мать глаза в пол опустит и ворчит тихонько:

    - Сам бы и давал грамоту, раз учёный.

    На учёбу прибегали ещё мальцы – Гришка пастухова сын, и Алексашка – с крайнего двора, сын Захария и Марфы, у них ещё бабка Авдотья-повитуха.

    Как-то обмолвился Проп, что надо бы новую избу отстроить – доктор, что зимой приезжал, обещал найти учителя и к осени в деревню прислать.

    Мужики на сходе по рукам ударили и решили избу всем сходом ставить. А мы – мальцы – любопытствовали всё – когда, да когда учитель приедет. Проп и говорит:

    - Опосля медового Спаса. 

    И стали мы мечтать, как будем все учёные:

    - Я буду доктором, - говорит Гришка пастухова сын.

    А Сенька ему:

    - Вот сдурел! А кто ж стада пасти будет?

    - Как – кто? Тятька и дед Пётр.

    - Да, они ж уже совсем старые, - не унимался Сенька.

    Задумался Гришка, а потом говорит:

    - А сестра моя близнячая Нюшка!

    - Вот смеху-то, - сотрясался от хохота Сенька, - Девка пасти стадо будет! Да её волки ночью загрызут.

    Гришка помутнел весь, брови свёл. 

    - А мне вот и на пасеке хорошо. Подрасту – буду, как тятька и братья улии трясти, - гордо выдал Сенька.

    А Савка отвернулся к окну и грустным сделался.

    Алексашка тоже встал посередь избы, руки в боки сделал и говорит:

    - А мне тоже учёным быть ни к чему. Я, как батя, сапоги шить буду.

    Тут мне как-то жутко стало от представления, как будто я один в городе и все меня покинули.

    - Савка, давай вместе в город поедем, а?

    Савка обрадовано ко мне обернулся:

    - А ты возьмёшь меня? Ты возьмёшь меня? Я ж тебе верой и правдой служить буду.

    - Что ты, Савушка, - у меня защемило за грудью, жалко стало смотреть на Савку.

    «Добрый он, - думал я, - совсем в жизни один потеряться может. Но у него ведь Проп есть».

    А тут и Проп зашёл в избу.

    - У Марии дела по дому. Мы сегодня давайте о чём-нибудь своём – мужицком – побалякаем.

    - Дядь Проп, пошто нам учиться, ежли учёными только Митяй да Савка будут?

    Проп глянул на нас с Савкой, улыбнулся и говорит:

    - Скоро такие времена наступят – неучам жизни не будет. Грамотеи будут все. И в книжках будет всё написано о жизни нашей.

    - Вот жизнь-то наступит! – размечтался Савка, - А я буду эту жизнь писать!

    Мы посмотрели на Савку, а он сидит  - счастливый и лыбится, и мы все довольные рассмеялись.

    В избу постучался и зашёл старшой брат Сеньки – Егор:

    - Там это…Батя зовёт завтра всех на пасеку. Пчёл будем будить. 

    Пчелиная пасека находилась в подлеске. Там же Самсонова семья поставила капитальный сруб. Самсон и двое его старших сыновей не вылазили с пасеки.

    Самсон позвал мальцов на побудку пчёл, чтобы те, вылетая на первый облёт, запах «своих» учуяли и знали.

    И снова мы подивились, как много знает Проп. Он нам рассказал про пчёл всё, что ему было известно.

    - Пчелиный сон кончается по весне. Всю зиму пчёлы просидели в ульях, хаваясь от холодов. И вот, как только солнце нагрело улии, пчёлки делают первый облёт…

    Самсон и сыновья открыли улии. А мы здесь же неподалёку в засаду сели – наблюдать.

    Вот солнышко к полудню вышло. Показалась в одном улии одна пчела. Осторожно, качаясь, полетела она делать первую петлю. За ней – вторая, третья. И из других ульев пчёлки потянулись в воздух. Крутились они вначале возле улиев. Опосля, всё выше да выше поднимаются. А воздух кругом звенеть стал, наполняясь гулом и тоненьким звяканьем:

    - З-з-з……

    - Сейчас они первый облёт сделают, из себя всё накопившееся за зиму выпустят, вернутся,  и будут чистить своё жильё. А мы им поможем.

    - Всё будем чистить?! – присвистнул Савка.

    А в это время Самсон, жена его Самсониха, старшие сыновья и даже Сенька спокойно подошли к разным ульям. Днищао улиев отделили. Самсониха и Савка унесли их чистить. А братья и Самсон вставили новые лотки, ещё пахнущие свежим деревом.

    А тут и пчёлы стали возвращаться. Кружат над ульями, и по одному спускаются – каждая пчела знает свой дом. Сенька вернулся с дымной курилкой. Обошёл с дымом все улии. А пчёлы-то, пчёлы будто танец танцевать над улиями стали. Натанцевались и по домам разошлись. 

    Так закончился долгий зимний пчелиный сон. Жизнь пошла на лето. 

     

    ТРАВЕНЬ

    Травень в полнолунии всегда грозится последними ночными заморозками. Враз черёмуха цветёт. Но следом же и травы в сок идут, и щавель, и ревень.

    Вот через семь дён после последних заморозков мы и пошли за ревенем – время ему дали солнцем наполниться. Ревень растёт в горной стороне, на пригорках. Какой уже в трубку пошёл, а в низине ещё сочный. Проп сказал, чтоб мы в кучи ревень стаскивали, и лопух от него не отламывали.

    - Зачем лопух-то оставлять? – я спросил.

    - В хозяйстве сгодится – и кроликам и козе лист нравится.

    Я-то знал, что из черенка ревеня в каждом дому лакомство сладкое варили и сушили для начинки пирожкам. Мать у меня и суп с ревеня готовила. А пока ревень свежий – его и так пожевать было в радость – кислятина, а вкусно.

    Насобирали мы уже мешка три.

    И вдруг тучи набежали. Молонья засверкала. Вдалеке гром грянул. Мы прыгать радостно стали:

    - Гром, гром! Первый гром! Перуном – первый гром!

    Проп перекрестился:

    - Перун пришёл…

    - Дядь Проп, вот кричалку мы кричим сызмала, а «перуном» - не знаем чего это.

    - Давайте-ка ревень сбирайте, да оттартаем его к скале.

    Упыхтелись мы, пока весь собранный ревень таскали. Глядь, а там в скале пещера.

    - Вот, диво, - говорит Проп, - Это ж скоко лет я в энтом месте не был… Не було ж раньше этой пещеры, токо выемка малая. Видать, дожди вход намыли, а унутре и ране дыра была. Ну, будет, где сокрыться.

    В пещере хватило места всем. Тут уже первые капли дождя брызнули, и тако укрытие нам было на руку. Мы с Савкой сели, друг к дружке прижались, и ещё бы рядом с нами все наши мальцы уместились.

    Проп успел уже веток наломать и корягу сухую притащил, костёр запалил и картоху рядком сложил.

    - Пущай прогорит малость, а потом картоху в золу загребём.

    И рассказал Проп про Перуна.

    Жил на небе такой царь с рыжей бородой, а вместо волос на евоной голове - тучи серые курчавые. Злой он был на небесного Змея, Перун этот. А Змей-то хотел Солнце похитить. И ездил Перун по тучам  в колеснице, прогонял Змея, лупил его лыком. Оттого и гром гремел. Как накатом пойдёт – тучи ходуном ходят. Повоюет, в погоне за Змеем, гром да молонии, как мечи, в него позапускает, какие в Змея попадают, а какие на землю улетают.  И коли грешный ты – молонья в тебя может попасть, и замертво сляжешь…

    Пока рассказывал Проп, мы с Савкой уснули. И приснился мне сон – едет дядька с рыжей бородой на колеснице, размахивает кнутом красным и кричит:

    - Разойдись! Разойдись!

    А впереди коляски бежит змеюка огромная, на ногах у неё лапти с аршин. И вдруг ка-ак полетит плеть красная, да как загремит всё кругом…

    И проснулся я. А это Савка уже меня за плечо теребит:

    - Митяй, Митяй, дождь кончился, выбираться пора.

    А воздух после дождя свежий – аж вдох до самых пяток уходит. Солнце выглянуло. И так радостно на душе.

    Вышли мы из горной стороны. А на лугу-то, глядь – радуницы распустились. И запах стоит такой сладкий, что голова кругом пошла.

    - Эти радуницы – из молоний Перуна появились, - сказал Проп и к цветку подошёл, - Ишь, как в каждом  цветке шестипалом молоньия осталась.

    Глянули мы, а так оно и есть – посередь синих лепестков будто мохнатая жёлто-красная молния впилась.

    - Вот и лето зачалось! Перун-царь пришёл, радуницу подарил, лето открыл до цвета папоротника, до Перунова Дня, - сказал напоследок Проп.

    Взвалили мы на плечи мешки с ревенем и поволокли их в деревню.   

     

    Евоная – его 
    Травень – май
    Перунов День – 20 июля

     

     

    БЕРЁЗОВЫЕ ХОРОВОДЫ

    Каждый год, на растущей луне, в червень, Проп ходил в берёзовую рощу. К блаженным деревам, как говорил Проп.

    - Отчего, Проп, говоришь, что они блаженные?

    - А поглянь – стоят, среди чёрных да бурых, красавишны, аж светятся – светлые до того. От кажного дерева своя польза есть. И от сосны, и от ивы. Но эти – блаженные – самые полезные. Вот, пока она молодится, ветки её наломаем и в веники повяжем. Зимой-то на пару и спину почистят, и ломоту снимут, и силу лета дадут. А ежли листья да бруньки запарить – от хвори встанешь. А в печи дровни березтвые – самое тепло дают.

    Потом, когда уже наломали мы веток, Проп ещё о блаженном дереве поведал.

    - Оно - что колодец: черпашь, черпашь из него, а оно всё больше силы даёт. Лучину запалишь от какого другого – коптит да и только, и сгорает вмиг. А под лучинушкой березтвой – скоко чуней нашито – будь-будь….То-то ж!… А из лыка березтвого и лапти хороши, и где подлатать лукошко…У Матрёны поспрошай – она тебе о чудесах этого дерева, ох, обскажет.

    Проп сидел под деревом, о ствол его тонюсенький облокотился, глаза в небо увёл, и сам был, как блаженный.

    - У кажного дерева своя сила…

    Проп поднял глаза и вдоль дерев повёл взглядом, потом, как ошалелый, всколыхнулся, соскочил и побежал. Я за ним.

    - От оно! От оно!

    Проп обнимал берёзу, свесившую длинные вётлы. Он гладил дерево, рассматривал каждую пядь белого ствола. Потом притянул ветлу и на язык опробовал.

    - Поглянь-ка – новая белая кора выросла. А я горевал – коль не вырастет. И лист как мякиш в молоке мягкий.

    И рассказал Проп, как много годков тому прошло. Жил в деревне у нас Поромон. Бурый мужик был.

    - Бурый – почему?

    - Плохой совсем. Я его в городе из драки вытащил. Он напросился со мной в деревню. Говорил – житья ему там нет. Я, дык, обрадовался – грамотный этот Поромон. Словами всякими мудрёными говорил. А он приехал и стал смуту нести. Всё говорил – мы тёмные, живём не по правилам. А потом Захарьеву дочку – Агапу – обманул, жениться обещал. Мы ему всей деревней говорим – ставь дом и забирай Агапу. А он, спьяну, ей всякого набрехал, что девка умом повелась. Стала молчаливая.  Из петли её не успели вытащить. Наложила на себя руки Агапушка. Тут Поромон пошёл в березняк и стал рубить блаженные дерева. Кричит: - Я вам устрою счастливую жизнь!

    Матрёна-то коло рощи была – траву собирала. Как услыхала – в деревню прибёгла, мне всё сказала, а сама по дворам кинулась с криками на подмогу. Я вилы схватил. В рощу прибежал. А Поромон он уже много дерев положил и, было, за энту красавишну взялся.  Я ему кричу:

    - Кинь затею! – а он на меня с топором пошёл.

    Ну, я его вилами… того. Наши сбежались, а он уже дух испустил.

    Я потом вырыл землянку и себя замуровал в ей.

    …Проп рассказывал и голос его дрожал, как листик на ветру. Голову вниз опустил. Видно было, как тяжко ему.

    Пропа тогда всей деревней искали. Я ещё малой был, но помню, как эту историю мамка с тятькой сказывали. Пропа нашли. Откопали. До дому дотащили. Тогда и порешили – ежли выживет, будет он святой для деревни. И только чрез два года Проп в себя пришёл. Вот так он себя шибко наказал.

    Ветерок поднялся. Листики побежали рассказ пересказывать. И все берёзки будто в хоровод встали, и кругом нас стали качаться, как танцевать. Мы ещё чуток посидели под  березовым хороводом и молча домой пошли. 

    Червень – июнь

     

    БЕЛОЕ ОБЛАКО

    День к концу клонился. Солнце к закату ушло. А по правую руку на небе белое облако повисло. И висит, и висит.

    Я домой воды с колодца накачал. Мамка на утро задумала одёжу всю зимнюю сушить да мыть. И вот уже вёдер дюжину оттартал, а облако всё висит.

    У матери спросил:

    - Чего оно повисло-то?

    Мать встревожилась, косынку набросила и побежала на пригорок. Вернулась смурная  и говорит:

    - Не поспела одёжу высушить…Теперича до второй луны хмарь надвинется.

    Я аж присвистнул, за что подзатыльник от брата получил.

    - Поди ж, прояснится? – говорю.

    - Ты, Митяй, к Пропу сбегай – узнай чего там…

    Я и побёг. А Пропа дома не было. Матрёна тревожная, говорит:

    - Пошёл он к Петру – пастуху. Ихний Гришка прибегал, говорит, что Петра лихорадка разобрала.

    И я к Петру побежал.

    Хозяйство у пастуховых было большое – там и жена Петра Настасья, ихний сын Иван, которого давно уже Матрёна сватала к Дарье. А теперича у Дарьи и Ивана уже были свои дети – близняшки Гришка и его сестра Нюша.

    Бегу, а слышу – позади окликают меня. А это Матрёна:

    - Я, - говорит, - думала, ты так просто поспрошал. А ну-к, подсоби мне…

    Я перехватил тяжёлую поклажу Матрёны.

    - Чего это? 

    - Да, мазюки, травы, настойки…Ты осторожней неси – не взболтай.

    На дому у пастуховых все сидели вокруг Петра. А тот бился в лихорадке. Проп и Иван его к кровати привязали. Настасья слёзно и жалобно причитала:

    - Ой-и, Петруша, не покидай, не покидай… Господи Иисусе, не забирай Петрушу… Каже без него…

    Матрёна глянула на Петра. Достала каку-то бутыль, жидкость в плошку налила и приказала Настасье:

    - А, ну, зажми ему нос…

    Нос зажали – рот открыл Пётр, и Матрёна ему быстро влила настойку. Через время Пётр замолк и уснул. 

    Матрёна попросила Ивана:

    - Мне к утру нужон хомут с потной лошади и подкова.

    Она намазала Петра вонючей мазюкой, укутала:

    - До утра проспит, но мокнуть будет – тут же надо в сухую рубаху одевать.

    Всю ночь не смыкали глаз и с Петра не сводили. Он мужик тяжелючий. За ночь его раз пять переодевали. Ещё затемно Иван пошёл в конюшню, выбрал самую здоровую лошадь, одел на неё хомут, и, ну, её гонять.

    На рассвете Иван притащил в избу и хомут и подкову, как просила Матрёна.

    - Уф, - говорит, -  лошади все гривами трясут и закидывают головы кверху, а иные храпят. Чуют, что ли, что хозяину сплохело…

    Проп говорит на это:

    - Ни-и… Это оне к ненастью.

    Проп взял подкову, поджёг её и дымом стал окуривать избу. А Матрена повелела приподнять Петра и надели на него хомут. Потом Матрёна слова шептала и крестила больного.

    Вышли мы от пастуховых уже к полудню. Небо всё заволокло тучами. А по дороге я спохватился, что из дому-то к Пропу лишь побёг, чтоба его испрошать, а тут такое, и говорю:

    - Проп, мамка меня к тебе вчерась послала – познать: бело облако на закате к чему енто?

    - А к тому ж, чему и лошади гривами трясли – к непогоде. Но вот белое облако – к долгому ненастью, долгому…До второй луны. Но чего об ём судачить – что придёт, то и в корзину положим…

    Оно так и было – ненастье раскатилось по небу надолго. А Пётр ещё семь дён полежал и встал, как новенький. 

    Оттартал –  отнёс
    Смурная – грустная
    Сплохело – стало плохо

     

    ЦВЕТ ПАПОРОТНИКА

    Не покупались мы даже в это лето. Хмарь накатила долгая – целый месяц стояла. Дождь то плакал, то молчал. Но тучи, если и разбегались – скоро снова слетались. 

    - Скоко ж будет хмарить? – испрошал я.

    - Погоди ещё…Вот будет заря зелёная – и на утро всё проЯснится, – Проп со вздохом сказал.

    - Как же она зелёная будет? Это така же, как болото?

    - Ну, да – болото ли, мох ли…

    - Так ить у нас и неурожай к зиме будет, - заволновался я.

    - Охо-хо… - только и вздохнул Проп.

    Кажный вечер стали мы с мальцами за закатом смотреть. А он всё, то с тёмными облаками, то тотчас после заката вся округа темнеет, а то вроде разведрится, а по небу закатному облачка колечками тянутся.

    Проп в нас надёжу вселил, рассказав, что в день солнцестояния погода ясною будет. А сам этот день уже совсем скоро мы ждали.

    И однажды пришёл жданный нами закат – зелёной зарницей в полнеба разлёгся. Тяжёлый такой, как бы напослед пригрозил дождём и ушёл. Утром небо ясное встало. Птицы тут как тут щебетать стали. 

    А в канун Проп рассказал нам про особый цветок:

    - В ночь после дня солнцестояния цветёт пороть разрыв-трава. Он тож как перо куриное али гусиное. Чудной цветок! Кто его цвет выследит – клад найдёт. А силы нечистые его оберегают. Цветёт он один раз и то миг. Коли хошь цветком завладеть – в ночь его цвета нужно полынью очертить круг коло себя, постелить белый плат и креститься, пока гром не разверзнется и цвет на платок не падёт. Тёмные силы за кругом будут кричать, вопить, клыки казать. Выдюжишь – клад тебе будет.

    - Проп, а ты значится, выдюжил, ну, это… супротив диавола? – Савка спросил.

    - Я своё получил сполна. А клад мне ни к чему? У меня вон клад – Матрёна моя, - помолчал и добавил, - Да, вот ишшо клад… - и посмотрел на Савку, а тот смутился и глаза долу опустил.

    А в вечеру мы на лужайке собрались – я, Сенька - пчеловода Самсона сын и Алексашка - захарьевский сын. И порешили мы клад найти, а потом разделить его. Сговорились. А назавтрева уже день солнцестояния.

    Сгреблись мы перед закатом. Нашли в лесу куст пороти. Обложили круг полынью и сели ждать. Сумерки спустились густые. Поначалу даже весело было – сверчки свистели, где-то на верху на деревьях филин ухал. А потом совсем темно стало и – тихо. Мы, кажись, слышали, как колотится у нас под рубахами сердце. У кого-то под ногами ветки захрустели, так мы аж все встрепенулись от страха.

    - Крадче надоть хаваться, - дрожащим голосом проговорил Алексашка.

    - Итак уж не дышу… - ответил Сенька…

    - Тсс-с…- говорю, услышав вдали хруст, который будто надвигался на нас.

    А вскоре и ор послышался, да такой, что, кажись, как от ветра ветки на деревьях зашевелились и птицы ночные взлетели. А следом огоньки замигали. Мы глаза от страху закрыли. Сенька чихнул, мы аж всколыхнулись. А Сенька говорит:

    - Зенки-то растопырить надо, а то и цвет проморгаем, - а сам аж задыхается, так тяжело дышать ему. 

    А хруст и ор, и огоньки всё ближе-ближе…И вдруг мы услыхали:

    - Митька…Сенька…Алексашка…

    Алексашка в меня вжался, говорит:

    - Нечистая сила нас и по именам узрела…Ишь, какая, - и ну креститься.

    А голоса всё громче:

    - Митька…Сенька…Алексашка…

    И тут мы смекнули – это ж нас ищут. Дома-то, поди ж, кинулись, а нас нету, вот и вышли всей деревней искать.

    - Ээ-х, вот тебе и нашли клад… - в сердцах проговорил Сенька.

    - Теперь уже и вся нечистая сила разбежится от всей нашей деревни, - добавил Алексашка. 

    Мы встали, стали обтряхиваться. Посмотрел я в темноту и на правах старшего крикнул:

    - Тута мы-ы…Мы тута-а-а…

    - Ну, что? Нашли клад? – спросил нас Савка на утро.

    Мы только и вздохнули.

    - Ну…не хотите делиться, не надо…Я ж за вас боялся…потому Пропу и сказал, что вы к нечистой силе пошли…

    - Так вон чего! – сжав кулаки, возмутился Сенька.

    - Ладноть, ладноть…Будет вам… - вмешался Проп, неслышно по-тихому зашедший в избу и слышавший нашу перепалку, - Ересь это, про клад. Весь клад ваш – это то, что в округе – вона поля ваши, леса ваши и горы.

    - Так-то оно так, - судачили попозжа мы, - но клад бы не помешал…

    Выдюжить – выдержать
    Долу – вниз
    Крадче – тайком
    По/роть, разрыв-трава – так называли папоротник


        

    ЗОЛОТАЯ ТРАВА

    Урожай у нас и впрямь в тот год не уродился. Дожди наполнили водой овощи и те начали гнить на кусту. Картоха не урожайная вышла. Но ежли будет сухой вересень, то картоху ещё можно спасти. Зерно уже убрали, и по счёту его хватило бы только на половину зимы. 

    Собрались мужики деревни на сход – решить, как жить дальше. И порешили. После сбора урожая, на третий Спас справить Пропа и Захария в город – заложить лошадей. Только так можно было спасти деревню от голодной зимы. 

    На утро после схода Гришка пришёл к Пропу с опухшим лицом. Матрёна это сразу заметила. Не допытываясь, достала капустный лист и говорит:

    - Накась, приложи…

    Гришка листом глаза закрыл и всхлипывать начал, а потом и вовсе в голос заревел.

    - Ну, чего ты, дождь в избу принёс… - обняла его Матрёна.

    Малость успокоился Гришка и рассказал:

    - Лошадок мне жалко… - и снова в голос завыл.

    Матрёна достала с полки траву, щепоть насыпала в кружку, кипятком залила и в печь поставила. Запах от травы мятный пошёл, мы все носами задёргали.

    - Ой, совсем забыла…Я ж вам сёдни киселю наготовила с брусникой.

    Вкусный у Матрёны кисель, да и всё она вкусно готовит. Мальцы даже как-то говорили, что она в любую еду знает каку травку положить – потому так вкусно, пальчики оближешь.

    Пришёл Проп, он с утра уходил за травами. Расстелил холщину, раскидал на ней траву всякую и говорит:

    - Завтре по утру все на последний покос пойдут. Митяй, ты ужо большой – давай тож в помощь.

    Алексашка, Сенька, Гришка и Савка в голос:

    - Мы тож, мы тож…

    Матрёна поставила перед мальцами кисель, а Гришку заставила ещё и травяной отвар выпить – для успокоению. Потом Матрёна пошебуршала между травами, что Проп принёс, и говорит:

    - А пижму не набрал, и душицы не помешат, и боярышнику ба, да и где сушеница и хвощ…

    - Матрёна, ты ж мне токо про коренья говорила.

    - А ты промеж трав ходишь, чего лишний раз не поклониться…- ворчала Матрёна.

    - Ладноть, ладноть…будет тебе…Завтре наберу тебе трав.

    - А мы поможем, - подмигнул мальцам Савка.

    Утром, когда на покос приехали на повозках, узрели, что дождь за лето и здесь наделал делов. Осока в рост человека вымахала. Утро было сухое, и мужики сразу за покос взялись, а мы - мальцы и бабы – стога метать. Ещё нам уследить надо было, чтобы крестовник узреть и весь его мы в сторону относили. Ежли крестовник прокараулишь – потом лошади от его помереть могут.

    Уже в вечеру, когда поели и у костра сели, Проп ещё один сказ рассказал – о золотой колдовской траве.

    - Весь мир на траве держится. С травы он зачат, травой на погосте и кончается. Скоко трав нужных боженька дал нам в руки. Но есть одна трава – её золотой зовут, потому как она на руках след золотого молока оставляет. И растёт она, как поганая трава – всюду. Мы ходим, топчем её, а она обвивает нам ноги ласково и при долгой ходьбе утоляет жар. Сорвёшь её – она тебе и на руках все раны залижет. Опосля её - тело чистое, глаза ясные. Дед мой говаривал, что птица лечит этой травой глаза своим незрячим птенцам, и они видеть начинают. Ещё кличут эту траву чистуха. Вот соскочит у вас бородавка – золотой травой помажь и чисто будет. Но вот есть загадка у этой травы: она же и яд. И тот, кто неумело её пользует, может от неё же и помереть. Но те, кто знают тайну приготовления кваса на козьем молоке с этой травой – долго живут. Завтра мы будем собирать эту траву. Я кажу, какая она. Но помните – кто меня ослушается, тот от неё вред получит.

    А перед сном Савка мне сознался:

    - Митяй, я боюсь эту золотую траву собирать…

    - Пошто?

    - А вот, говорил Проп, а у меня сердце так стучало, что как бы улететь хотело. И как бы птицей в ухо шепчет – не трогай траву, не трогай траву…

    - Савка, тьфу тебя…Удумал чего…Можа лень тебя одолела?

    Савка вздохнул тяжело и отвернулся.

    Утром он со всеми траву собирал, смеялся озорно и, когда домой ехали, со всеми песни пел. 

     

    Вересень – сентябрь
    Чистуха, золотая трава - чистотел

     

    УЧИТЕЛЬ

    На третий Спас Проп с Захарием уехали в город на ярманку. А вернулись не одни – с учительшей. Её к нам в деревню доктор уговорил ехать. Учительшу звали Анна Ивановна. Она привезла с собой много чего интересного. Мы оторваться не могли от книг разных толстых и от тонюсеньких журналов и газет, что она привезла. В них было много картинок, фотографий и карт. И вот показала она нам  журнал «Огонёк». Мы узнали это слово от Анны Ивановны. Но она почему-то больше просила нас запомнить, что это журнал, что у него есть номер. Этот журнал был номера сорок седьмого. Я, кажись, в жизни никогда так много не считал, как теперь на уроках. А учительша всё поправляла то, как мы говорим. И даже немного была расстроена, всё судачила, как квочка:

    - Ой, как запущены, ой как запущены.  

    А ещё в этом журнале было написано об учёном писателе Льве Толстом. Его в прошлом годе уже схоронили. А в журнале три фотокарточки-картинки были, а внизу под ними написано: «Роют могилу у пяти лип», «Венки на могиле» и «Вырыта могила».  И странно было – чего нам знать об ём, ежли мы и знакомы с ним не были. Но Анна Ивановна сказала, что он великий писатель и что его книжки останутся и для потомков. Чуднт говорила Анна Ивановна. Мы мало чего понимали, но вот было что-то в ейных словах  сильное, как земля, которую мы пахали.

    А узнали мы, что земля наша ещё больше, чем та, о какой мы говорили с Пропом. Я-то как думал – вот мы, ещё есть город, в котором Проп товар брал и где мою мамку тятька украл, а ещё где-то там же была Москва, где жил царь, и ещё была немчушная земля…А оно-то не так! Анна Ивановна показала нам книгу большую «История человечества», а в ней столько земли нарисовано – ой-йоченьки! И живут везде всякие люди. А от нашей деревни в разны стороны города стоят – Омск, Барнаул, Бийск.

    А Проп испросил у учительшы:

    – А как мальцов в городе учат?

    - Для учёбы сейчас все условия есть – в Омске три приходских школы, уездное училище, и женская и мужская гимназии есть, - всё называла разные названия Анна Ивановна, - а ещё кадетский корпус, учительская семинария, фельдшерская школа и просто школы и пансионы.

    Она рассказала про разную учёбу, и потом добавила:

    - Но не все могут учиться, - сказала Анна Ивановна, - Чтобы учиться, нужно за учёбу платить.

    - Сколько ж платить-то надобно? – всё расспрашивал Проп.

    - В гимназии за год – от ста до трёхсот рублей…- тихо произнесла учительница.

    Проп громко вздохнул:

    - Вот так-так… - и видно было, как он расстроился, но и ещё спросил, - У меня в кубышке всего двадцать пять кредитных рублев…А чего можно на двадцать пять рублев купить?

    - Ну, как…Можно четверть года оплатить. Или форму купить с ботинками…

    - Будь-будь скоко! Ещё ведь и форму надоть…

    Проп вышел из избы. А Анна Ивановна рассказала нам о том, как три года тому назад упала на землю звезда – метеорит, и что свечение от неё было и в Омске видно.

    - Вот быстрее бы вырасти, - говорит Савка, - Поехать бы посмотреть на энту звезду.

    - Размечтался! – говорит Алексашка.

    Анна Ивановна улыбнулась и досказала:

    - Мечтать полезно! А вдруг в ваших мечтах родятся какие-то открытия. Вот был такой учёный Ньютон – так он очень любил мечтать, и благодаря ему наука получила много открытий…

    Ох, и понравилось мне учиться. И теперь только одно тревожило – больно уж дорого это стоило.

    А вечером как-то Проп пошёл к моим мамке с тятькой. Разговор у них долгий шёл. Потом мамка меня позвала.

    - Митрий, - говорит тятька, - Вот Проп за тебя хлопочет, чтобы тебя в город отправить на учёбу. Сам-то ты как? Можа тебе и не надобно этого?

    У меня щёки зажгло и горячо стало. Я глаза поднял на тятьку:

    - Хочу, тятька, шибко хочу! – говорю.

    - Хочу… - передразнил тятька, - А знаешь, скоко нам заплатить надоть?

    - Знамо… - я опустил глаза.

    Проп достал из-за пазухи свёрнутый листок, положил на стол и разровнял его ладошками:

    - Вот, посчитали мы с учитильшей – скоко чего надо.

    - Мать, ты…эт…почитай – чего там записано, - отец кивнул в сторону листка.

    А записано там было следующее:

    «Надо рублев: на учёбу – 150 руб, на документы – 10 руб, форму гимназическую и ботинки – 25 руб, еда, пока не поставят на пансион - Пара гречневиков (горячих гречневых блинов с маслом и солью) 1 копейка; плошка щей – 3 копейки; чаю выпить с двумя кусками сахару – 5 копеек. Итог надоть 200 рублёв иметь».

    Всё это мать вслух прочитала. А отец всё сидел да кулак по столу тёр, а опосля сказал:

    - Посудачить нам надобно…Иди, Митрий.

    Я выбежал во двор. Поднял глаза в небо. А там птицы караваном летят и курлычут так, будто зазывают: - Полетели с нами! Полетели с нами!

    Погодя, вышел из избы Проп. Я кинулся к нему навстречу.

    - Ну, что Митяй…Порешили – поедешь ты в город.

    Радость моя из меня выпрыгнуивала. Я схватил руку Пропа:

    - Благодарствую, благодарствую… - я припал на колени и приклонился к руке Пропа, - А Савка-то как же? Савка-то? – бормочу.

    Проп слезу пустил: - Будет тебе, будет тебе, Митяй! С Савкой поедете.

     

    ВОТ И ВСЁ…

    Утром я к Пропу не бежал, а как птица летел, как конь скакал. Ведь для меня теперича новая жизнь зачиналась, и важно было всё хорошенько запоминать, что учительша говорит.

    Я даже постучаться в дверь забыл – рывком отворил. Из избы стукнуло мне в нос скипидаром и ещё какими-то резкими запахами. Матрёна сидела около кровати Савки.

    - Здоровия дому вашему! – переступил я через порог.

    - Проходь, проходь, Митяй…Вот горе у нас, – Савка ночью захворал.

    Савка лежал на постели с закрытыми глазами. Его реденькие волосы  прилипли к голове. Матрёна вытирала пот, выступающий на лбу Савки, и пыталась напоить его приготовленным варевом. Но вся вливаемая в него вода пузырилась и вытекала обратно.

    На лавке в углу сидели Алексашка, Сенька, Гришка и учительша.

    У Анны Ивановны был такой испуганный вид, что, кажись, она вот-вот расплачется.

    Проп говорит:

    - Пойду, Матрёна, сбираться в город за доктором.

    Матрёна утёрла платком уставшие глаза:

    - Поздно, Пропушка…К вечеру кончится наш Савушка… - и к маленькой ручке Савки губами припала.

    Мы боялись пошевелиться. До полудня так и просидели на лавке.

    Мне вспоминалось, как мы с Савкой за черникой ходили, как о Петрове камне спорили, как он хотел стать учёным, и как он траву золотую боялся собирать…

    Я  в голове всё крутил и крутил наши любимые игры, наши мечты.

    Как же так вот жизнь устроена – он ведь и пожить не успел, а его уже ангелы забирают…

    Матрёна чуток поколдошилась по избе. Подошла к иконе, на колени встала  и молилась долго.

    А потом мы все встрепенулись, когда Савка как будто вздохнул. Матрёна повернула голову, глянула, перекрестилась и прошептала:

    - Приставился…

    Проп подошёл к Савке, перекрестил его и в лоб поцеловал.

    - Идите, детки, идите по домам…Завтре приходите – на погост Савку понесём.

    Утром мужики деревни и я с ними пошли наперёд – на погосте вырыли могилку Савке. Я кидал землю и не скрывал слёз:

    - Как же так? – всё думал, - Как же так?

    И твёрдо решил я стать доктором, чтобы не болели люди и не умирали.

    Схоронили мы Савку.

    На могилку его положили венок из вереска – такой же, как на могиле у Льва Толстого на фотографиях в журнале «Огонёк».

    - Можа, там, на небесах будет он свою книжку писать про всех нас? – спросил я у Пропа уже вечером, когда мы сидели на берегу реки, и смотрели вдоль неё далеко в даль - на заходящее солнце.

    Проп  молчал. Он первый раз не ответил на вопрос. Видно, горе его было таким большим, что не давало вымолвить ни слова.

    Проп смотрел на реку, как будто сам ждал, что река даст ответ вместо него.

    А глаза-то у Пропа наполнились слезой – и будто окна стали, через которые всю душу Пропову видать стало.

    Долго мы так сидели. Проп на реку смотрел, а я - то на него, то в закат утыкался.

    Подул лёгкий ветерок. Где-то в середине реки плеснула рыбёшка. От неё пошли по воде круги, волной подкатываясь к берегу.

     - Ну, вот и всё… - выговорил Проп, - Пойдём, Митяй, теперь вся надежда на тебя. Луна спадёт, и поедем  в город. Будешь учиться и за себя, и за Савку.

     

    КУЧЕРЯВОЕ СЛОВО

    Много лет кануло с той поры. Я уж и гимназию закончил и на службу института вступил, по изучению естественных наук. А всё у меня сказы Пропа из головы не шли. Мы ж как мир-то понимаем – из природы. А она, природа, каждому знания по-своему даёт: кому из книжек, а кому из былей да сказов. 

    Пока я учился, Проп по два раза на году наведывался в город, навещал бабку мою – Степаниду Евстафьевну. Да и ко мне в интернат заезжал. Бабка-то меня так и не приняла. Пока я гимназистом был, заходил к ним по праздникам, когда класс на отдых распускали. По городу помыкаюсь, в интернат ворочаться не хочется, так я заходил к сородичам, чтоба о здоровье справиться.

    Бабка поначалу дальше прихожей меня не пущала. А как мне форму выдали да фуражку – в гостиную стала приглашать. Всё косо глядела, думала – упру чего. И тётке моей, сестрице родной маменьки, наказывала:

    - Глаз не спускай с него! Кровь-то в нём бурлит чужая – цыганская. Ишь, обучаться приехал! 

    И добавляла, сердешно вздыхая:

    - А Марьюшка-то наша могла учительшей стать…

    И платочек из рукава вытягивала, наматывала уголок его на палец и утирала глаза около носу, а сама с меня другой глаз не отводила.

    Пропа оне благосклонно привечали. И ежли мне выпадало в тот же день в гостях быть – ох, нарадоваться не мог. Глядел в лицо дядьке родненькому и по каждой его морщинке выгадывал – какая-такая там жизнь, в деревне нашей. 

    А Проп всё больше молчал. И как-то сказал мне:

    - Перед тобой, Митяй, я уж языком ворочать не могу. Кажись – что не скажу, оно тебя в другую жизть уведёт.

    - Что ты, Проп, что ты, любезный! – еле сдерживал я ком горячий, поперёк глотки встрявший.

    Я брал его сильную мозолистую руку, и так хотелось к ней губами прильнуть, как тогда у дома родительского, когда Проп мне благословение на учёбу дал. А ещё сказать хотел ему много, да как-то не получалось – что он и есть память моя, сила моя и всё, что у меня теперь есть – это он.

    Надо мной в гимназии подсмеивались. Всё говорили, что я на язык непутёвый, что кучерявый он у меня. Вскоре я и сам стал понимать – о чём это они. Да и в книжках, в учебниках все не так говорили.

    По приезду в город, чтобы печаль свою успокоить, я начал записи вести – о том, что помнил, о том, что Проп рассказывал. И язык наш родненький уже как родинки на теле рассказа выпирали. А, думаю, пущай! Иначе, вовсе родину забуду. 

    А как Пропа видел у сродичей, так тоска брала по говору нашинскому. Пусть его комоватым, несуразным называли – он-то как камушки в речке, что поила нас.

    И всё подстрекал я Пропа чего-нибудь мне рассказать на нашинском родном языке, на его кучерявом наречии. 

    И случилось. Как раз в ту пору мне уже назначение пришло – ехать по окончании института в Оренбург на службу. 

    Мы встретились в дому у бабки моей. Проп тогда богатый привоз сделал – и рыбы, и медвежатины вяленой привёз, и камениев разноцветных. Бабка расщедрилась в тот день, стол празднично накрыла, к тому же пасхальная неделя шла, потому и куличи, и яички крашеные на стол поставила.

    Проп откашлялся, бородку пригладил. Со Степанидой Евстафьевной по рюмочке горькой выпили, облобызались троекратно, как положено в Пасху, и Проп в глаза мне глянул…

    - Были времена…Не было на окнах стёкол…Помнишь, Митяй, как слюду прилаживали?

    Я улыбнулся и головой закачал.

    - Много чего у нас в ту пору не было! А глянешь вокруг – всё есть: земля, река, лес. Манёхонька ягодка растёт, и знать не знает свой срок. Её кто-нить «ам» да съел, и будто ба не было ягоды. А замест её друга проклюнулась… И так жизть длится-длится. Одно уходит – другое ему на смену идёт. Но ежли кто ту ягодку растопчет, так ему-то пошто – дальше идёт, а у земли горе большое – больше та ягодка может и не взрасти. 

    - Ой, не пойму, Проп, к чему это вы грусть такую вяжете? – не удержалась сестрица маменьки – Прасковья.

    - Да о сестрице я вашей – Марии, маменьке Митяя…Отломилась она, как ветка от дерева вашего. Да уберёг её Михель. Ишь, каких парней уродили! А знамо, что не помер ваш род – в продолжение пошёл. Вы вот её брошенной считаете, а она деток на деревне уму-разуму учит. Стала она учительшей, стала. И не растеряла самого главного – памяти о вас.

    Глянул я с опаской на бабку. А у неё глаза широченно смотрят на Пропа и вот-вот молоньи сверкнут. Рот-то открыла, сказать было что удумала зловредное, а не сказала. Из-за стола встала, персты на юбку положила царственно, и вышла вон из комнаты. 

    Прасковья лишь рукой махнула и говорит:

    - Проп, ты бы привёз Марию-то…Я ж по ней, по сестрице родной душу всю извела…Да и мать, ишь, тоже по ней душою болеет…

    Так всё  и разрешилось. Когда я уже на службе далеко был, Прасковья мне письмо прислала, в котором указала, что Мария погостить приезжала, и мать простила её. 

     - Вот так-то – подумал я, - Память – она на корнях держится. И по крови близкие эту память сохранять должны. Всё можно потерять – одежду, еду. Но если потеряешь память о том, где ты уродился, - Земля тебе больше не пойдёт на помощь. Она тебя народить помогла, она тебя своими плодами кормила, и куда бы ты не уехал – приезжай, чтобы заглянуть в свои окна. Эти окна – твои оконы, али иконы.       




    Категория: Повести и романы | Добавил: Лиля (07.10.2014)
    Просмотров: 1078 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика