Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 2711 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 2209 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (2)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1779 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1710 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1731 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1811 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 2185 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Рассказы [58]
Романы, повести, рассказы
Стихи [35]
Стихотворения, поэмы
Повести и романы [13]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 13231 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 8822 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 7581 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 6457 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 5831 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 4217 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 4062 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 4032 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 6457 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 3383 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1742 | 3 | 82
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1993 | 0 | 99
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 2040 | 0 | 117
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1963 | 0 | 161
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2655 | 0 | 402

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (48)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (25)
  • Обращаюсь за помощью. Тема: что я написала? (12)
  • Драматическая ситуация (11)
  • План рассказа (9)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 124

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 657
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 6534
    Новостей: 1073
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 434
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Стихи и проза журнала » Повести и романы

    Орынбай Жанайдаров. Вскрытие инопланетянина
    Человек – лишь малый остров, Пыль в пространстве ледяном. 
    Каждый человек – лишь остров, Остров – крепость, остров – дом.  
    Курт Воннегут, «Сирены Титана»  

    ГЛАВА ПЕРВАЯ   

    ОДИН НА МАЯКЕ   

    Вечность, распадаясь на десятилетия, сжималась до года, в котором он жил. Год, в свою очередь, рассыпался на двенадцать послушных месяцев, в которых торопливо бежали легкие недели. Так его время нисходило до того дня, в котором он обитал, просыпался каждое утро, зная, что вокруг никого нет, и лишь холодный арктический ветер, убивающий беззащитного человека за полчаса, ветер с тяжелого черного ледяного моря был единственным существом, с кем он мог поговорить, поспорить.  Ветер, чаще всего, был однообразен, дул он с востока на запад, не останавливаясь, не затихая. Ветер в любое время года был холодный и жесткий, поскольку дул он всегда с Северного Ледовитого океана, который был везде, на востоке, на севере, на западе. На юге был он сам, его одинокий маяк, и весь остальной мир, находивший за его плечами, за его спиной, под его кирзовыми сапогами, под его задницей…Весь мир, вся эта гребаная планета Земля находилась сейчас на юге, и он был единственным ее представителем за тысячи километров от людей, черт его знает где.  Его маяк – каменное двадцатиметровое в высоту сооружение, построенное русскими каторжниками в начале двадцатого столетия – возвышался над серым морским берегом, как перст указующий! А его обязанностью было поддерживать огонь на маяке, чтобы в далеком море моряки издалека видели его свет и не отклонились бы, не удалились бы в невозвратимо далекое странствие по суровому, страшному в любое время года беспощадно холодному морю.  Сакен, так его назвали родители при рождении, был осужден постановлением тройки в 1935 году на двадцать пять лет, заменивших ему смертный приговор – расстрел. Из этих невыносимо долгих двадцати пяти лет два года его таскали по сибирским тюрьмам, лагерям и пересылкам, пока не забросили на этот пустынный холодный берег охранять морской маяк. И вот уже десятый год из этих двадцати пяти лет он – выдающийся казахский ученый, зоотехник-селекционер, жил здесь, немного южнее Северного Полюса, совсем, понимаешь, рядом, по его степным меркам, всего в каких – то 700 – девятистах верстах от полюса, на берегу Ледовитого океана. Его географических познаний, усвоенных еще в средней школе, хватало, чтобы понять, что море перед ним Карское или Баренцево, а может быть братьев Лаптевых, какая на хрен разница, и весь остальной мир, огромная, наполненная жизнью, животными, растениями-деревьями планета находилась внизу, к гребаному югу… Да, он об этом уже думал про себя… Не хватало только начать разговаривать с самим собой…  Все было южнее его маяка, и даже Европейский Запад и Монголо – Китайский Восток, посылавшие ему жестокий и холоднющий ветер, и весь Советский Союз образца тридцатых годов двадцатого столетия находились южнее его плеч, рук, туловища и ног… Мир лежал под ним, под его ногами, он это понимал отчетливо, и этот безжалостный мир выбросил его из своих теплых оков на этот обледеневший полуостров.  Вина его заключалась в том, что когда в 1935 году из Китая через восточную границу Казахстана стали перегонять большие отары овец, чтобы пополнить численность баранов, истребленных в голодные 1929 – 1932 годы, он – Сакен, главный зоотехник области сказал, что вместе с этими овцами из сопредельного государства прибудут в наши края много различных заболеваний, в том числе туберкулез животных и бруцеллез, страшная напасть для животноводов, и что овец на границе нельзя принимать отарами, а надо исследовать каждую партию, а больных животных тут же уничтожать… До этого перегона из Китая среди животных Казахстана этих заболеваний не наблюдалось… Несколько лет тому назад во время коллективизации вся живность в республике была уничтожена, а теперь перегоняли отары овец и коз, стада и табуны коров, косяки коней из Северных районов Китая, где, кстати, жили все те же казахи, аргыны, кереи или найманы, многие из них были близкими родственниками нынешних советских казахов. И зоотехник Сакен, увидев на перегоне, на границе, что среди животных есть больные бруцеллезом, понял, что и эта акция правительства обернется для несчастных казахов бедствием. Но никто его гневных слов не послушался, а его негодование не имело, казалось, никаких последствий. Лишь через неделю, уже в Семипалатинске, где он жил с семьей, а у него была и семья, жена и двое детей, ночью за ним приехали четверо сотрудников НКВД, и его арестовали, и после ночных же допросов и пыток его осудили, а потом отправили сюда, на этот пустынный берег зимнего океана.  Девять месяцев в году здесь лежал снег, все вокруг было ледяным, и раз в месяц с Большой Земли приходил к нему сторожевой катер с пулеметами на борту и охраной, на котором ему привозили муку, тушу оленя или барана, он, зоотехник, так и не понял, что это было за животное, мясом которого люди поддерживали его жалкую жизнь. Туши были небольшие, замерзшие, весьма похожие на сайгачьи, но откуда здесь, на далеком Севере сайгаки? За все эти годы он так и не понял, что «энкавэдешники» кормили его тощаком, молодняком, телятами оленей и коров, не выживших в мороз и умерших прямо на стоянках. Стали бы они зеку привозить на маяк хорошее, не гнилое мясо, держи карман шире…    

    СЕВЕРНЫЙ МАЯК  

    Это море в любое время года было холодным, поскольку Север Земного Шара – это совершенно непостижимое и непокоренное место на Земле. Тем не менее, и по этому темному холодному морю плавали корабли, транспортные, торговые и военные, и им был нужен маяк, горящий в темной ночи огонь, дарующий надежду, или едва пробивающийся сквозь туман над волнами тусклый свет. Этот свет маяка предполагал, олицетворял наличие жизни на берегу, и только он – смотритель маяка знал, что здесь, где он живет, нет никого, кроме него, что здесь безжизненная заледеневшая кромка земли. Маяк стоял на Краю Света.  Раз в полгода к нему приезжали метеорологи, они копались в своем метеорологическом ящике, который стоял в двухстах метрах от маяка, и, оставив ему пару пачек «Беломора», молча уезжали, мысленно пожелав ему здоровья. Разговаривать с осужденным на пожизненное проживание на маяке им было боязно, а вдруг это запрещено… Метеорологи каждый раз были другие, так что ни с одним из них он познакомиться или подружиться не мог.  Почти круглый год в небе над маяком висели серые облака, касаясь на недалеком горизонте тяжелых морских волн, и то это было в летнее и весеннее-осеннее время, в другие месяцы над землей была зима и в округе стоял мрак или полумрак, долгая Полярная Ночь. В таких условиях он жил, как проклятый, выживая из зимы в зиму, из года в год. Ему казалось, что метеорологи и «энкаведешники», навещавшие его сами каждый раз сильно удивлялись, застав его в живых, удивлялись тому, что он способен переходить из длинной-предлинной ночи в другую, из одного короткого прекороткого полярного дня в другой. Летом ночи здесь были белые, светлые, солнце к полуночи лишь зависало над горизонтом, и, постояв над ним пятнадцать минут, вновь начинало подниматься вверх… Весна – лето – осень здесь продолжалось всего два месяца, остальное время года была зима. Весна была всего полмесяца, солнце разгоняло тяжелые тучи, обнажая синее чистое небо, на горизонте оно было даже чуть фиолетовое. Потом наступало лето, теплое, яркое, появлялась мягкая зелень, мох выползал на камни, карликовые деревья просыпались и пытались расти вверх, к солнцу, радуясь жизни… Осень могла быть несколько дней, но чаще всего она так и не наступала, откуда ни возьмись, начинал падать снег, и вновь наступала зима. А потом приходила и дикая Полярная Ночь с сумасшедшими метелями и шестидесятиградусными морозами. Он не знал, в каком месте, на каком расстоянии от его берега проплывают в холодную зимнюю ночь корабли и ледоколы, и есть ли они вообще в этом море, эти железные, наполненные людьми и бензином с моторными сердцами существа, но каждый день он был обязан зажигать на маяке электрический свет, для чего ему необходимо было неустанно следить за солярным генератором, дающим электричество маяку, озирающим своим тусклым светом окрестности, подающим его каменному жилищу, лежащему на дне маяка, освещение и некоторое тепло. Движок генератора должен был работать все время, постоянно, то есть ежедневно, без перерыва, для чего он обязан был заправлять его соляркой, и он следил за двигателем как мог. Но вот однажды в моторе что-то сломалось, и электричество перестало поступать наверх, к большому остекленному толстым бронебойным стеклом полушарию, венчающему башню на макушке маяка, и маяк перестал светить. Он наивно думал, что отсутствие света на его маяке не заметят люди на Большой Земле, но это оказалось не так. Через три дня приехали на сторожевом катере пять человек, среди них был офицер НКВД. Эта комиссия, иначе их и не назовешь, убедившись, что он не поломал ничего сам, и что он еще жив, пару дней жила на маяке, пока механик исправлял аварию, поломку генератора. Именно в те дни из их разговоров он понял, что на Большой Земле началась война с Германией, узнал, что все эти люди, находящиеся так далеко от войны, мечтают попасть на нее, чтобы сражаться с фашистами, рвутся на фронт. Из разговоров же он понял, что немцы были разбиты под Москвой, что сейчас, весной 1942 года, война в самом разгаре. Он и сам знал, что сейчас весна 1942 года, следил за течением дней подобно Робинзону, но не вырезая зарубки – дни на дереве, а по настенному календарю, вполне современно. Радио на маяке не было. Это была бы для зека непозволительная роскошь.  А то, что немцы дошли до самой Москвы и были остановлены недалеко от нее, говорило о многом, это была для него большая новость. Прежде всего, это было доказательством того, что страной руководил не гений, не бог, а обычный человек, который часто ошибался… Вот и до ошибался до того, что немцы доползли до самой Москвы…  Офицер в звании капитана, о чем говорили нашивки на его синем мундире, уважительно посмотрел на него перед прощанием и сказал: «Ты, мужик, видать, из одного рода-племени с панфиловцами*. Который год здесь живешь, наладил хозяйство, баньку соорудил, вижу, одобряю…» Таково было признание его за крепкого человека. Вот только он не понял, кто такие «панфиловцы», и какое отношение он к ним имеет. А через несколько дней он забыл про это странное слово.  * Панфилов Иван Васильевич – (1893 – 1941), Герой Советского Союза, генерал-майор, командовал 8 гвардейской стрелковой дивизией, участвовавшей в героической обороне Москвы на Волоколамском направлении. Погиб в бою в ноябре 1941 года. В его дивизии, сформированной в Казахстане, воевало много казахов, в том числе 28 героев-панфиловцев, остановивших ценой своих жизней атаку 50 танков. Его сильно встревожило известие о войне с фашистской Германией, она была нежелательна в любом случае. Он это хорошо понимал… И тут же он загордился за своих земляков, которыми командовал неизвестный ему командир Панфилов, получалось, по словам офицера, что именно панфиловцы отогнали немцев от Москвы… Этих двух дней, пока механики и офицер были с ним на маяке, было достаточно для того, чтобы заполнить его бедную голову информацией для размышлений на целых полгода…  Еще он понял, что его маяк, ставший ему домом на многие годы, является стратегически важным объектом на Севере, и что недалеко от маяка, возможно, в двухстах – трехстах километрах или морских милях, или даже ближе, находится военная база для кораблей и подводных лодок Северного флота, откуда и приехали эти люди, отремонтировавшие его двигатель – генератор, движок – дружок, как он его называл.  Сакен усмехнулся тому, что назвал генератор своим, так он свыкся с этим маяком, с этой землей, с этой своей судьбой.  Он еще не знал, что люди, оказавшись в полном одиночестве, среди этого мрака и полумрака, не выдерживают этой жуткой тьмы, мертвой зимней тишины, заброшенности, одиночества, и часто сходят с ума через несколько недель жизни на маяке, и что морские начальники, отвечающие за регулярное функционирование маяка перебрали десятки людей, разных профессий и разных национальностей, разного возраста, пока не наткнулись на него, казаха с высшим зоотехническим образованием, выпускника академии имени Темирязева, что в столице СССР Москве, бывшего главного специалиста краевого управления сельским хозяйством… Осознавал ли он, что выжить в этих невыносимых полярных условиях помогали ему его древние гены степного животновода, привычные к длительному зимнему холоду, ветрам, буранам, кромешной космической тьме, в которой надо было жить его предкам, чтобы выжить, спасать табуны и отары от гибели, стада коров, оберегая их от волков и мороза, чтобы степной народ не умер до весны от голода и холода.  Пять лет он учился в сельскохозяйственной академии, в студенческие годы недоедал, мерз в тонкой осенней одежде зимой, поскольку не мог позволить себе купить зимнее пальто, и все пять лет носил в холода отцовский тумак из лисьего меха… Учился он старательно, легко усвоил русский язык, думал, что все это ему пригодится в дальнейшей работе. И кому надо было его, отличного специалиста, загонять на далекий Север, сторожить эту каменную башню, на макушке которой обязан днем и ночью гореть свет? Кому-то, видно, надо было…  Каждое утро, проснувшись, Сакен умывался холодной водой, чистил зубы жестким зубным порошком желтого цвета, против цинги, как ему объяснили, а когда порошок кончался, ковырялся в зубах специально выструганными им самим палочками-зубочистками. Все равно Север сказывался, у него за эти годы сами собой, без всякой боли выпали три зуба, коренные, вставить на их место новые не было возможности, да и кто стал бы беспокоиться об его зубах…  Брился он своей старой бритвой, приобретенной им еще на воле, он всегда прятал её то в складках одежды, то под подошвой сапога или ботинка. Бритва эта несколько раз выручала его в лагере, спасая от вооруженных заточками бандитов… Этот ритуал бритья он старался соблюдать раз в три дня, никогда не продлевал свою бородку, не запускал ее, не небрежничал. Мылся в бане, которую сам построил из камней, прежняя баня, построенная до него, была баней по черному, чадила и дымила, и пару раз, едва не задохнувшись в ней, он развалил ее и построил новую, просторную, теплую. Воду приходилось таскать заледеневшими ведрами из колодца с мутной водой, что было не легко, но надо было, ничего с этим не поделаешь. Изучая разные науки в академии, он проходил курс гигиены человека и животных, понимал, насколько она важна здесь, прежде всего, важнее всего… Только чистое тело и лицо, начисто выбритое, могли спасти его от гибельного разложения в одиночестве… Знания и тут помогали ему выжить в этих жутких условиях. Это он усвоил, это понял.  Сакен не надеялся, что ему скостят срок, уменьшат его долгие двадцать лет без права переписки с родственниками. Он не надеялся ни на кого, кроме самого себя. Он просто вычислил, что по окончании срока, его ссылки, ему будет пятьдесят пять лет, и оставшихся ему лет, если он все же выживет и ничего не изменится, ему хватит, чтобы подвести каким-то образом итоги этой жизни. И это все, что у него было, и чем его наделил бог, в которого он почти не верил…  Верить в бога, значит, на что-то надеяться, быть благодарным ему за жизнь, а за что должен был благодарить создателя он, Сакен, в неполных тридцать лет вырванный из обычной жизни, замученный, как японский шпион, следователями, избитый железными прутьями, пытаемый огнем и водой, и голодом, и холодом. Он вновь вспомнил, как его и еще девятерых зеков держали неделю в холодном зимнем сарае, продуваемом ветрами, к концу недели выжил он один, не замерз, не заболел, как другие, не покончил с собой. Именно после этого испытания его отправили на этот маяк… «Крепок я оказался, однако», – подумал он про себя с гордостью.  Конечно, он сильно тосковал по своим раздольным казахстанским степям, даже по заснеженной зимней буранной степи, с морозом в двадцать пять-тридцать градусов, которые здесь казались смешными…  Он часто представлял себе родную землю, чаще всего зимнюю степь. Там всю ночь мог буйствовать буран… А наутро буран затихал, и в степи снег сверкает под солнцем, и по этому снегу темными точками движутся всадники, и один из них держит на плече беркута. «Всадник с беркутом по девственному белоснежному насту выехал на охоту за лисицей…» – вспомнились ему стихи казахского поэта-классика.   «По девственному насту Хоть к черту на рога, Крепить души оснастку Сквозь жгучий ураган,  И в самоотвержении  На отрицанье губ,  Скажу, что от рождения  Иначе не могу…»   – сами собой вспомнились стихи Вовки Горчакова, его студенческого друга, подававшего большие надежды выйти в поэты. Где ты, Вовка, жив ли, или погиб на фронте, или загублен властью, убит в одном из лагерей ни за что, ни про что?  Книг иметь ему не полагалось, иногда только попадались ему старые газеты, которые он берег, как самого себя. Эти несколько выцветших старых газет о торжестве социализма в этой бедной стране были его скудной библиотекой. Из-за сенсорного голода, голода по новой информации, память стала выделывать с ним разные штуки, иногда совершенно чудесные вещи, он стал почти полностью вспоминать прочитанное когда-то, как бы заново читая все, что было им некогда прочитано, едва ли не с первого класса. Вот и лезли ему в голову когда-то выученные им наизусть на школьных уроках стихи, а потом и другие, так называемые произведения литературы. Кому-кому, а именно ему, как никогда здесь, прежде всего, нужна была литература – книги, книги, книги, снившиеся ему в тревожных долгих снах…  Ему часто снилось, что он их держал в руках, перелистывал, читал неведомые во сне тексты. В одном кошмаре ему приснилось, что он нечаянно поджег страницы бесценной книги, и в ужасе никак не мог потушить ее, а книга горела у него на глазах, и он обжигал пальцы, и плакал от злости, что огонь не гаснет… Пробуждение от этого кошмара было едва ли не самым счастливым его пробуждением, так он обрадовался тому, что это случилось с ним во сне, а не наяву. Это был сенсорный голод, и теперь жаждущая новых типографских слов память выбрасывала из своих хранилищ тексты, из потаенных глубин вытаскивала фрагменты книг, целые стихотворения, даже иной раз на немецком языке, который он в незабвенном детстве изучал в школе… Так освежалась его память, подсовывая вместо новых старые, известные ему страницы, придавая им совершенно необычный, непостижимый, непередаваемый смысл. Лишь теперь, перечитывая в памяти старые книги, он понял, насколько были мудры авторы этих книг, гениальные степные поэты, которых он помнил на языке оригинала – казахском, и сильные русские лирики, которых он читал, когда жил, учась, в Москве. Перечитывание в памяти прошлых книг помогало ему не сойти с ума.   Ух ты, мы вышли из бухты,  А впереди  Великий океан,  Наши девушки  Спрятали рученьки в муфты…   – вспомнилось вдруг ему слова песни из студенческого фольклора, и он заскрипел зубами на свою подлую судьбу…  Из русских поэтов легче всех вспоминался Сергей Есенин, который был, почему-то, запрещен… Странно это было, такие простые, народные, можно сказать, стихи, и запрещены.   Где ты, где ты, отчий дом,  Гревший спину под бугром? Синий, синий мой цветок, Неприхоженный песок,  Где ты, где ты, отчий дом?  Мало кто знал, что у С. Есенина есть поэма о В.И. Ленине, которая начинается такими стихами:   Еще закон не отвердел,  Страна шумит, как непогода, Хлестнула дерзко, за предел  Нас отравившая свобода?..  Точные слова. Именно, «нас отравившая свобода…» Рано, товарищи, поверили в свободу… Но неужели и эта поэма, посвященная вождю мирового пролетариата, была запрещена? Если это так, что тогда надо писать во имя строительства социализма и коммунизма, одни только восхваления другому вождю И. В. Сталину? И это будет литература, продолжающая А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова и Л.Н. Толстого? Абсурд…  

    Рисунок С. Алексеева.




    Категория: Повести и романы | Добавил: Лиля (04.11.2012)
    Просмотров: 1364 | Теги: Орынбай Жанайдаров. Вскрытие инопла | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика