Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 645 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1386 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1158 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1124 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1136 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1215 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (5)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1322 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Мемуары [24]
Статьи [40]
Интервью [10]
Эссе [16]
Монографии [0]
Книжные рецензии [15]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 10888 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7623 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 5683 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5262 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4424 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3165 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3503 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3194 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5262 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2639 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 957 | 0 | 55
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1301 | 0 | 79
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1409 | 0 | 96
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1389 | 0 | 140
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2045 | 0 | 378

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (51)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (27)
  • Даун (25)
  • Липовый дождь (22)
  • Я у Ваших ног (21)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 116

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8025
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 690
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Публицистика журнала » Статьи

    Владимир Косулин, Памятник нерукотворному

     

     

    О тайнописи А.С. Пушкина

    Об авторе

    Косулин  Владимир  Александрович. Год  рождения – 1949. Место  рождения – город  Астрахань. 1973 год – окончил  Саратовское театральное училище имени И. А. Слонова (актерское  отделение). 1984 год – окончил  Театральный институт имени Бориса Щукина (режиссерское  отделение). В  2000  году вышла книга – В. Косулин «Сии листы всю жизнь мою хранят». Пермь. Изд. «ЛадзимаС».
    «На сегодняшний день – как он сам заявляет – числится актером Пермского академического «Театра-Театра».

     

    Стихотворцы от натуры силою ума и аки    бы некоторым  божественным  духом  
    вдохновенны бывают… Итак, почитайте вы, судии,  вы, люди учтивейшие,  
    имя стихотворца свято, которого никогда и варвары не озлобляли. 
    Камни и пустыни гласу их ответствуют, свирепые звери часто пением склоняются и удержаны бывают, то нам ли, наученным добрым нравам, 
    не почувствовать гласа стихотворцев?
    Цицерон «За Архия стихотворца»

    А тайнопись у Пушкина была. Не знаю, довольно ли сказано в науке о величайшем поэте  XIX века про эту  его  особенность  и  так  ли  легко  довести  эту мысль до рядового читателя, воспитанного на ходячих фразах о ясности, прозрачности и простоте Пушкина.                                                                                    
    А. Ахматова «О Пушкине»

     

    Привычка 
    В одном из эпизодов фильма «Тот самый Мюнхгаузен» главный герой произносит  фразу о шутках, продлевающих жизнь тем, кто смеется, и укорачивающих тем, кто острит. Речь здесь, конечно же, идет о творчестве, расшатывающем нервную систему художника и укорачивающем его жизнь – с одной стороны, и несущем радость и удовольствие публике – с другой. Потребителю плевать на катарсис, ему нужно, чтобы было красиво, и не трудно в восприятии. И вот уже назревает конфликт между хлопотуном художником, рушащим традиции, и публикой, которая «в искусстве любит больше всего то, что банально и ей давно известно, к чему она привыкла» [Чехов 1956: с. 469.]. Но проходит время, много времени, и начинаются чудеса: художник, давно оставивший этот мир, из «непонимаемого никем» постепенно становится понятным всем и каждому. А что собственно произошло – публика созрела? Едва ли. Скорее всего, потребитель, не без помощи критики, услужливо подсовывающей ему формулу «гениальная простота», адаптировал гения к себе –  пригнул, сделал  удобным, привычным – и успокоился. Так и слышится  за этим оксюмороном  пренебрежение  к гению, к изобретателю. Потребитель, впервые получивший в пользование колесо, даже не заметил, как на его глазах один вид движения был  преобразован в другой; единственное на что у него хватило ума, это подумать: колесо – как это просто. Откуда знать ему, потребителю, что «чем общеизвестнее данные, тем труднее сопоставить их в новой и вместе с тем верной комбинации: ибо над ними думало уже чрезвычайно большое число умов, исчерпав их возможные сочетания» [Шопенгауер  1992: с. 274.] . 
    Почему-то так повелось, что формула «гениальная простота» особенно часто употребляется, когда речь заходит о творчестве Александра Сергеевича Пушкина, таком понятном для нас и привычном. Дурная привычка к Пушкину очень часто мешает нам увидеть Пушкина. 

     

    Тайнопись 
    или сложная простота

    Вполне закономерен вопрос, о каком конфликте между Александром Сергеевичем и современной ему читающей публикой может идти речь, если, вихрем ворвавшись в русскую поэзию, Пушкин тотчас же стал всеобщим любимцем? Да о том самом, который  поэт обозначил в противостоянии «поэт и толпа». «Ты царь – живи один», «без отзыва утешно я пою», «непонимаемый никем» – разве это не отзвуки противостояния? Так кто же прав – читатель, уверенный в простоте поэта, или поэт, заявляющий о непонимании?  Попытаемся разобраться. 
    Вот одно из самых простых пушкинских  стихотворений.

    Был и я среди донцов,
    Гнал и я османов шайку;
    В память битвы и шатров
    Я домой привез нагайку.

    На походе, на войне
    Сохранил я балалайку – 
    С нею рядом, на стене
    Я повешу и нагайку.

    Что таиться от друзей – 
    Я люблю свою хозяйку,
    Часто думал я об ней
    И берег свою нагайку.  

    Простое  ли? Стоит нам только предположить, что казачья нагайка символизирует Свободу, поход и война символизируют Жизнь, а балалайка и хозяйка – Поэзию (или Творчество), эти частушки мгновенно превращаются в глубокие философские размышления о Творчестве, неотделимом от Свободы. 
    Ещё две простые строки, которые вызывают множество вопросов: 

    Мне не спится, нет огня;
    Всюду мрак и сон докучный...  
    «Стихи, сочиненные ночью 
    во время бессонницы»

    На первый взгляд в них нет ничего кроме  бессмыслицы: человеку не спится, но в то же время сон ему докучает. Как мог гений, кропотливо, не жалея живота своего, работающий над словом, поставить рядом “нет огня” и “всюду мрак”? А вот поставил же. Значит, для чего-то это было ему необходимо. Ситуация прояснится, если мы вспомним, что по Пушкину огонь – это аллегория вдохновения, а сон – аллегория творчества. Докучному сну из второй строки (скорее всего это «тяжелый жизни сон»), поэт противопоставляет Творчество, которое он также именует сном – сном наяву. Его Александр Сергеевич  описывает в «Египетских ночах»: «Поэт идет – открыты вежды,/ Но он не видит ничего».
    Отталкиваясь от высказанных соображений, первую из двух приведенных строк мы можем прочитать следующим образом: «Мне не пишется, нет вдохновения». Совершенно иначе зазвучит и название стихотворения, а именно: «Стихи, сочиненные ночью во время, когда не пишется». Таковы пушкинские «бессмыслицы». Вот что пишет об одной из них Юрий Тынянов: «Ведь если написать доподлинно лишенную смысла фразу в безукоризненном ямбе, она будет почти понятна. И сколько грозных «бессмыслиц» Пушкина, явных для его времени, потускнело для нас из-за привычности его метра. Например:

    Две тени милые, два данные судьбой
    Мне ангела во дни былые…
    Но оба с крыльями и с пламенным мечом,
    И стерегут и оба мстят мне.

    Многие ли задумывались над тем, что крылья совершенно незаконно являются здесь грозным атрибутом ангелов, противопоставленным милому значению, – крылья, которые сами по себе никак не грозны и так обычны в поэзии для ангелов? И насколько эта «бессмыслица» углубила и расширила ход ассоциаций?» [Тынянов 2001: с. 467,468.] Известный филолог говорит здесь о милых среднестатистических ангелах, о среднестатистических крыльях, а этого применительно к поэзии делать нельзя, тем более к поэзии Пушкина. Ангелы даны поэту судьбой, стало быть, это  не ангелы в общепринятом смысле, и потому восприниматься буквально они не должны. У них могут быть имена, например: Честь, Разум, Совесть, Поэзия. (Как тут не вспомнить пушкинское: Поэзия, как ангел-утешитель/Спасла меня, и я воскрес душой.) Согласитесь, ангел по имени Поэзия может иметь и крылья, и пламенный меч, и мстить поэту он тоже может. 
    Чем проще пушкинские произведения, тем они многослойней и сложней для понимания. О чём повествует «Сказка о рыбаке и рыбке»? Уверен, самый популярный ответ будет: о жадности. Но если поэт не назвал своё сочинение «Сказкой о жадной старухе», значит не старуха главный герой сочинения. Первые годы после женитьбы – сказка закончена в 1833-м – время серьезных материальных трудностей в семье поэта. Вы можете в этом убедиться, читая пушкинские письма той поры. Стало быть, ситуация в сказке вполне жизненная, и рыбак, то и дело забрасывающий невод, это Александр Сергеевич, очень много в это время работающий для того, чтобы семья не впала в нищету. И какую же рыбку может ловить поэт? Вне всякого сомнения, рыбку, которая называется «Вдохновение». Вот и получается, что «Сказка о рыбаке и рыбке» – это сказка о поэте и вдохновении, которое не терпит эксплуатации, какие бы благие намеренья за ней, за эксплуатацией, ни стояли. Перечитывая Пушкина, я в одном из набросков к «Русалке» наткнулся ещё на одно упоминание о золотой рыбке: 

    Как счастлив я, когда могу покинуть
    Докучный шум столицы и двора
    И убежать в пустынные дубровы,
    На берега сих молчаливых вод.
    О скоро ли она со дна речного
    Подымется, как рыбка золотая?
    Как сладостно явление её
    Из тихих волн, при свете ночи лунной!
    Опутана зелёными власами,
    Она сидит на берегу крутом.
    У стройных ног, как пена белых, волны
    Ласкаются, сливаясь и журча.
    Её глаза, то меркнут, то блистают,
    Как на небе мерцающие звёзды,
    Дыханья нет из уст её, но сколь
    Пронзительно сих влажных синих уст
    Прохладное лобзанье без дыханья,
    Томительно и сладко – в летний зной
    Холодный мёд не столько сладок жажде.
    Когда она игривыми перстами
    Кудрей моих касается, тогда
    Мгновенный хлад, как ужас, пробегает
    Мне голову, и сердце громко бьётся, 
    Томительной любовью замирая.
    И в этот миг я рад оставить жизнь,
    Хочу стонать и пить её лобзанье…  

    Пушкинская Русалка сродни Золотой рыбке. Это холодное создание, поднявшись с глубины, касается кудрей Князя, а волосы на голове, как известно, символизируют высшие силы и вдохновение. Что отсюда вытекает? Что Князь из «Русалки» – поэт оставивший Музу ради женщины. Такое прочтение в свою очередь даёт право иначе взглянуть и на следующие стихи: 

    Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
    Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
    Стенаньем, криками вакханки молодой,
    Когда виясь в моих объятиях змиёй,
    Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
    Она торопит миг последних содроганий.

    О, как милее ты, смиренница моя!
    О, как мучительно тобою счастлив я,
    Когда, склоняяся на долгие моленья,
    Ты предаёшься мне нежна без упоенья, 
    Стыдливо-холодна, восторгу моему
    Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
    И оживляешься потом всё боле, боле – 
    И делишь, наконец, мой пламень поневоле!

    Поняв, что в приведённых строфах друг другу противопоставлены не женщины разного темперамента, а женщина и Муза, мы поймём, что в первой строфе перед нами картина любовной горячки, а во второй описан творческий акт. И всё это простые пушкинские стихи. Вот ещё одно.    

    Эллеферия, пред тобой
    Затмились прелести другие,
    Горю тобой, я вечно твой,                                                               
    Я твой навек, Эллеферия!

    Ее пугает света шум,
    Придворный блеск ей неприятен;
    Люблю в ней пылкий, правый ум.
    И сердцу глас ее понятен.

    На юге, в мирной темноте     
    Живи со мной, Эллеферия,  
    Твоей……………красоте    
    Вредна холодная Россия.  
    “Эллеферия”

    Нетрудно выяснить, что Эллеферия переводится с греческого как Свобода, и так же нетрудно найти в пушкинских  набросках к произведению: «Навек я твой, дышу тобой» [Пушкин 1998: с. 628]. «Дышу» не устраивает Александра Сергеевича, и вместо “дышу” появляется «горю»1. Поэт, как бы, подталкивает нас к «пока свободою горим». На основании всех этих умозаключений, мы можем определить слово, пропущенное  Пушкиным (скорее всего  из  цензурных соображений)  в  третьей строке последней строфы. Это слово – «свободной». 
    Другой пример сложной простоты. В 1830-ом году в Болдино Александр Сергеевич пишет повесть «Мятель» [Пушкин 1995: с.75]. Нет-нет, это не опечатка, именно –  мятель. Только дважды в своих творениях поэт дает это существительное через «я», – в данной повести и в «Евгении Онегине» в сновидении Татьяны – во всех остальных случаях он пишет его, как принято ныне, через «е». Дело здесь вот в чем. По Далю мятель, конечно же, вьюга, стало быть, она должна мясти, но мясти, опять же по Далю, означает – приводить в смущенье, мутить, смущать, тревожить, беспокоить, мястися же означает – приходить в смятение (Страсти мятут душу). Вспомните в каком душевном состоянии находятся герои повести, представьте себе душевное состояние Татьяны, видящей кошмарный сон, и вы поймете, что мятель у Пушкина это не просто вьюга, но в первую очередь – смятение, которое испытывают его герои. В том же Болдино, в первый день после приезда, а именно – 7 сентября, поэт пишет одно из самых мрачных своих произведений – «Бесы». Почему осенью пишется такое «зимнее» стихотворение? Да, видимо, потому, что не золотая осень, а метель более точно передает состояние смятения, в котором  автор находился накануне своей женитьбы. Бесы же в данном контексте – ни что иное, как мысли, пророчащие то ли смерть домового2, то ли замужество ведьмы, то ли, то и другое вместе3.
    Должен признаться, что все эти рассуждения о «Бесах» чуть не пошли насмарку, когда я вдруг выяснил, что при первой публикации Пушкин сопроводил их подзаголовком «шалость». И тут на помощь опять пришел Владимир Иванович Даль, в словаре которого «шалость» наряду со значениями «шутка, баловство,  проказа» имеет и такие значения, как «дурь, взбалмочность, одурение, ошалелость». Из всего сказанного выше становится понятным, какое значение в своем творчестве придавал Александр Сергеевич каждому слову, каждой букве. Да и мог ли иначе относится к языку человек, вслед за Декартом сказавший: «Определяйте значение слов, и вы избавите свет от половины его заблуждений»?
    Не смотря на то, что чтение Пушкина – тяжёлая работа, удовольствие от неё получаешь огромное. Прав был М. Гершензон, призывавший к медленному чтению пушкинских произведений. Только при таком чтении совершенно неожиданно высвечиваются слова, строки, строфы, на которые раньше не обращал внимания. И еще один момент. Если читаешь Александра Сергеевича всего разом, то начинаешь понимать, что все им написанное представляет собой единую книгу, его произведения взаимодействуют, открывают друг друга. Приведу пример. Вы никогда не думали о том, ради чего поэт в “Полтаве” дважды повторяет одни и те же строки о прекрасной и тихой украинской ночи? Причем, в первом случае, в красоту ночи вписано происходящее с Кочубеем, то есть, с жертвой, а во втором случае – происходящее с Мазепой, то есть, с палачом. В данном случае Александр Сергеевич на наших глазах во всей полноте разворачивает свой тезис о равнодушии природы4. 
    «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» – ещё одно простое пушкинское произведение. Когда речь заходит о нем, то в первую очередь упоминают о «пророческом смысле предречий» стихотворения и о его «программном значении, признаваемом критиками всех лагерей и направлений», называют его «последним заветом Пушкина», «итогом поэтической деятельности, подведенным Пушкиным в предчувствии неизбежно близкого конца», «углубленной оценкой творческой жизни», «поэтическим манифестом», «поэтическим завещанием» и так далее. В итоге же его видят, как «одновременно исповедь, самооценку, манифест и завещание великого поэта» [Алексеев 1967: с. 3, 4].
    В продолжение темы несколько цитат:
    «Только сознание огромности своего исторического места  и величавости своего поэтического гения выводили его из этого мучительного ощущения всегдашней жизненной усталости. В эти минуты возникли горделивые строчки «Памятника» [Эфрос 1945: с. 152].
    «Несмотря на свои понятия об искусстве, как цели для себя, Пушкин умел, однако, понимать и свои обязанности в отношении к обществу. В своем «Памятнике» он ставит себе в заслугу не художественность, а то, “что чувства добрые я лирой пробуждал…» [Добролюбов 1950: с. 110].   
    «…Мало для поэта истинно великого одних эстетических достоинств, только к памятнику того «не зарастет народная тропа», кто пробуждает «добрые чувства», кто был учителем жизни. И зачеркивается формула эстетическая, и взамен её дается учительно-гражданская» [Венгеров 1910: с.48]. 
    Но попробуем выяснить, не сопротивляется ли приведенным выше оценкам сам  поэт.
    Сразу же отпадает вариант с «последним заветом Пушкина». Разве мог Александр Сергеевич оставить заветы той самой толпе, которая раздражала его своим неистребимым желанием получать от поэзии, если не материальную выгоду, то хотя бы, удобоваримую мораль. Скорее всего, здание, именуемое «последним заветом Пушкина», выстроено не на том фундаменте. Оно строится на трактовке «завета», как «завещания», поэт же использовал прилагательное «заветный» в значении «тайный» или «свято хранимый». Высмеянное Пушкиным  в «Опровержении на критики» отношение к литературе, как к занятию педагогическому дает основание сомневаться и в формуле «учительно-гражданского значения «Памятника». Думаю, едва ли правы и авторы, навязывающие Александру Сергеевичу кичливость от осознания «огромности своего исторического места и величавости своего поэтического гения». Да и проблема славы, прижизненной, или посмертной, в стихотворении  не стоит, ибо отношение поэта к ней известно:

    К неверной славе я хладею;
    И по привычке лишь одной
    Лениво волочусь за нею,
    Как муж за гордою женой.
    «Дельвигу»

    Что слава? Шепот ли чтеца?
    Гоненье ль низкого невежды?
    Иль восхищение глупца? 
    «Разговор книгопродавца с поэтом»  

    Отвергая указанные выше версии содержания «Памятника», отдаю себе отчет в том, что, хотя они и кажутся мне неубедительными, все они имеют право на существование. Как имеет на существование и следующая версия.  
    «Памятник», созданный в 1836 году, осмысливался Пушкиным всю жизнь, впервые его мотивы зазвучали еще в лицейских стихах:

    Не весь я предан тленью;
    С моей, быть может, тенью
    Полунощной порой
    Сын Феба молодой,
    Мой правнук просвещенный,
    Беседовать придет,                                                 
    И мною вдохновенный,
    На лире воздохнет
    «Городок»  1815г.

    Потомство грозное не вспомнит обо мне,
    И гроб несчастного в пустыне мрачной, дикой
    Забвенья порастёт ползущей повиликой.
    «Дельвигу» 1816 г.

    Без неприметного следа
    Мне было б грустно мир оставить.
    Живу, пишу не для похвал;
    Но я бы, кажется, желал
    Печальный жребий свой прославить,
    Чтоб обо мне, как верный друг,
    Напомнил хоть единый звук.
    И чье-нибудь он сердце тронет;
    И, сохраненная судьбой,
    Быть может, в лете не потонет
    Строфа, слагаемая мной… 
    «Евгений Онегин»

    Если вы обратили внимание, в приведённых отрывках строки о славе или бесславье соседствуют со строками о смерти. Другими словами, Пушкина не интересует сиюминутная популярность, прижизненная слава, он думает о славе посмертной. Причем не о славе, как о популярности, а о славе, как продолжении жизни после физической смерти. Всё вышесказанное наводит на мысль о страхе смерти, или голоде по бессмертию, которым творчество, по сути, является, и о котором Мигель де Унамуно говорит следующее: «Жажда не умирать, голод по личному бессмертию, наше усилие бесконечно пребывать в своём собственном существовании – это есть аффективная основа всякого познания и внутренний, личный исходный пункт всякой человеческой философии, человеком созданной и для людей предназначенной». И далее: «Я требую бессмертия не на основании какого-то своего права или каких-то своих заслуг; это только моя потребность, это то, в чём я нуждаюсь, чтобы жить… Когда нас обуревают сомнения и затуманивают нашу веру в бессмертие души, с возрастающей силой и болью отзывается в нас жажда обессмертить своё имя и славу. И отсюда эта ожесточённая борьба за то, чтобы каким-то образом  пережить себя в памяти других людей и будущих поколений… Не желание славы, а страх перед адом привлекал людей средневековья к суровой монашеской жизни. Нет, это не гордыня, но страх перед ничто. Мы стремимся быть всем, потому что в этом  мы видим единственное средство не обратиться в ничто. Мы хотим сохранить память о себе, хотя бы память о себе» [де Унамуно Мигель 1997: с. 56, 65, 69, 73]. Ещё одним косвенным доказательством того, что высказанное здесь предположение верно, может послужить  и стихотворение Дельвига «Кто, как лебедь цветущей Авзонии», посвященное Александру Сергеевичу Пушкину. Вернее не стихотворение, а строка из элегии Гёте «Евфросина», взятая в качестве эпиграфа к нему: «Только лишь Муза даёт смерти какую-то жизнь». 
    Таким образом, не заветы, не подведение жизненных итогов, не жажда славы, а жажда жизни есть стержень пушкинского «Памятника». 
    Начав разговор о сложной простоте, мы, по сути, начали разговор о тайнописи.   

     Пермь

     




    Категория: Статьи | Добавил: Лиля (02.10.2014)
    Просмотров: 774 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика