Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 732 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1494 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (3)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1234 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1198 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1214 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1303 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1424 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Мемуары [24]
Статьи [40]
Интервью [10]
Эссе [16]
Монографии [0]
Книжные рецензии [15]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 11121 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7756 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 5872 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5399 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4596 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3251 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5399 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3308 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3607 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2743 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1108 | 3 | 55
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1423 | 0 | 79
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1503 | 0 | 96
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1476 | 0 | 140
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2140 | 0 | 379

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (51)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (27)
  • Даун (25)
  • Липовый дождь (22)
  • Я у Ваших ног (21)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 118

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8713
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 690
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Публицистика журнала » Мемуары

    Вспоминая Тамару Мадзигон

    Клара Турумова-Домбровская

    НАМ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

    Всегда было много голубого неба и солнца. Это же была Алма-Ата, наш необычайный город! Небольшой яблоневый сад возле дома Тамары казался огромным. Зимой мы оттуда возили на широких домашних санках в горы-прилавки её братьев-близнецов Вовку и Сашку. Все в телогрейках и шароварах носились с крутых горок, Тамарка была смелая. Приходила ранняя весна, и мы с ней вдвоём отправлялись за подснежниками и долго там бродили.

    Сад под окнами поверенный её дум, герой её юношеской лирики:

    Здесь раскрытые окна

    И высокое небо,

    Здесь прозрачное солнце

    На детских руках,

    Здесь искрящимся соком

    Наполнены стебли…

    И ещё:

    Отцветающей веткою

    Машет мне сад,

    Никогда, никогда

    Не вернусь я назад.

    Это стихи из зелёной общей тетради, какую мне Тамара подарила к двадцатилетию. На её обложке: «Если собираешься потерять, не дожив до космической старости, скажи сразу – отберу».

    Прошло почти полвека. Тетрадь не потеряла, Тамары вот только нет.

    Обложка исписана вся:

    «А автор, судьбу проклиная (Боже, где ещё есть столь неосмотрительные и беспечные девушки, рождающиеся перед самой сессией!), писал эти строки Тебе».

          Поучение.

    Зеленело дерево

    Мир с ним не был грубым

    Только с плодом первым

    Оказалось Дубом.

                    Мораль: Не упо Дуб ляйся!

    Тамара в ночь исписала всю тетрадь, но как начала твёрдым ясным каллиграфическим почерком, так и закончила. Почерк, каким мы всегда восхищались – красивый, великолепный, похожий на неё!

    Тетрадь начинается с самых ранних, написанных в семнадцать лет стихов. Тамара часто говорила о своей крестьянской, «степняцкой» сущности. Она не подражала Есенину, она просто так воспринимала мир и себя:

    Золотится даль степная,

    Солнце льёт свою теплынь.

    Эх, душа моя без края!

    Эх, душа моя полынь!

    Или:

    Я совсем загубленный

    Совестью бесстрастною…

    Непомерные страдания, загубленность–замученность, это, конечно, не из её вполне благополучной тогда жизни, это просто её ощущение мира, думы о нём, её поэтическое видение.

    А самой ей, Тамаре, так хочется дарить радость и счастье и Ему, и друзьям, и миру:

    Послушай, разве я не праздник

    Среди больших твоих забот…

    Или вот строчки из очень хорошей Тамариной книжки для ребят: «Зелёное сердце»

                      В этом доме

                     Праздник съели.

                     Пожевали, похрустели,

                     По углам уныло сели.

          

    Я с утра ещё не ел –

       В нашем доме

          Праздник

               Цел!

    Праздник – это о ней, красивой и весёлой, о доме, о её саде, где мы пропадали с утра до вечера.

    Мы учились с Тамарой в одной школе и одном классе, но тогда у каждого была своя жизнь. Подружились мы с ней перед первым курсом в колхозе, на целине. Мы, студенты-филологи Казахского университета, «поднимали» её, кажется, четыре раза: ездили на уборку зерна в Целиноградскую, Кокчетавскую и ещё какую-то область.

    День и ночь, день и ночь

            Едем мы в телятниках,

    День и ночь, день и ночь,

           в (даль) в грязных ватниках.

                 Отдыха нет студенту…

    Но, работая в ночную смену на приёмке зерна, ты зато мог сразу понять, кто с тобой рядом.

    До сих пор помню чёрные от пыли, с марлевыми повязками физиономии Тамарки и Людки-Енисейки. Мы честно «вкалывали» и не филонили.

    Оказывается, поваром быть ответственно и рискованно! Особенно, если предложили «обеспечить трёхразовым питанием» бригаду журналистов-строителей, едущих на отгон, а ты до этого дома совсем не готовил. Это было уже наше второе целинное лето. Нам с Тамарой надоело не высыпаться, работая в ночную смену, и мы с удовольствием поехали с ними. Почему-то никого не смущало, что обе мы были «маменькины дочки»: выручали горячие борщи, горячие влюблённости и горячие степные закаты. Экзамен кухней и общим неумением мы выдержали.

    Может, это расстояние в полвека, но не помню, чтобы мы «выясняли отношения», ссорились с Тамарой, хотя обе были задиристые и с характером. На отгоне мы научились с ней даже водить грузовик и пару раз сгоняли в Целиноград. Очень он нам тогда не понравился. Сейчас, когда мне рассказывают о нынешних небоскрёбах новой столицы, не могу поверить.

    На первом курсе мы уже были «троицей», и к нашему саду добавилось ещё одно чудо – гостеприимная комнатка – удивительный Дом Варшавских. Енисейка и её родители – Любовь Александровна и Лев Игнатьевич – жили в цокольном этаже бывшей гостиницы «Алма-Ата», ставшей общежитием для работников искусств.

    Ко Льву Игнатьевичу, бывшему выпускнику Международного факультета Ленинградского университета, публицисту, обозревателю центральных газет, жившему с 39-го года в Алма-Ате, приезжали друзья из Ленинграда, Москвы, приходили писатели и историки, художники, артисты. Лев Игнатьевич любил, понимал и знал искусство. Мы как раз учились на II курсе, когда к Декаде Казахской литературы и искусства вышла в Москве его книга «Искусство Казахстана».

    В маленькой комнатке было много книг по истории искусства, альбомов, на стенах висели картины В.В. Теляковского. При нас готовился сценарий фильма об Алдар-Косе с Шакеном Аймановым в главной роли. Он был частым гостем подвала. Иногда встречались с ним прямо у окна: он так же, как и мы с Тамарой, заходил в окно апартаментов Варшавских прямо со двора.

    Мы с Тамарой пили чай, слушали беседу и убеждались: это любим! это чувствуем! это понимаем!

    Но очень мало знаем.

    А потому книги были всё время с нами.

    Из моего письма Юрию Домбровскому

    «… я сейчас усиленно стараюсь умнеть. Во-первых, я читаю «Подводя итоги» Моэма. В 20 лет рано подводить итоги, но я всегда этим занималась. Книга совершенно настоящая. Очень откровенная и умная. Ещё я читаю Хемингуэя и на очереди Р. Роллан. Р. Роллан у меня белое пятно, ничего не читала, кроме статей о Шекспире. Томка сейчас читает Жана-Кристофа и то и дело зачитывает мне по строчке. Сейчас я пришла на лекцию, а для меня готова закладка».

    1960 г.

    Отец Тамары, Михаил Васильевич Мадзигон, преподававший у нас «зарубежку», сам пристроил к своему дому большую комнату, поставил стеллажи, и вдруг оказалось, что книг много-много, всех веков и народов!

    Из моего письма Юрию Домбровскому

    «… а сейчас я сижу у Тамары – отпросилась ночевать. Она лежит и читает Блока.

    Лежит тут же сборник стихов Риммы Казаковой:

    И всё у нас с тобой рискованно,

    И всё у нас наверняка…»

    1960 г.

    Из письма Юрия Домбровского

    «… В Томкиных стихах есть неплохие места.

    Знаешь, спиши мне несколько лучших и пошли, а я покажу настоящим поэтам, может быть и заинтересуются «маленькой змейкой на снежной горе». Но скажи Т.: «Блок-то Блок, да сам будь не плох. Это основное».

    1960 г.

    И в другом письме, ещё раз предостерегая от подражания и погони за красивостью, пишет вполне определённо:

    «… в том, что она талантлива, в том сомнения у меня пока нет».

    Из моего письма Юрию Домбровскому

    «… пожалуй, самое страшное – непонимание. Мы не умнее и не лучше других. (Мы – это мы с Тамарой). Так только то, что для нас есть влажный сад и камни, которые поют, что мы живём чуть-чуть не в наше время, что для нас все – и Ремарк, и Грин – наша жизнь…

    А ты как раз этого не хочешь.

    Читали допоздна с Тамарой стихи в папке, что ты оставил. Марина Цветаева понравилась по-настоящему. Скоро папку унесу Ал. Лаз. Жовтису».

    Юрий Осипович присылал стихи М. Цветаевой из Антологии «Русская поэзия ХХ века» Ежова и Шамурина (1925) или переписывал ещё откуда-нибудь ещё до выхода её однотомника, который всё никак не решались выпустить в Гослитиздате. Трагический мир поэзии Марины Цветаевой стал для нас с Тамарой открытием, откровением. Осип Мандельштам пришёл к нам позднее. Тамара много читала и любила стихи А.А. Ахматовой, Н. Гумилёва, И. Анненского.

    Творчеством поэта Павла Васильева, репрессированного и погибшего в 37-м году, Тамара стала заниматься не случайно: в ней жило обострённое чувство справедливости. Это была уже не диссертация, литературоведческая работа, а рассказ о борьбе за попранную свободу, достоинство и честь.

    Кому мне последнее слово сказать?

               И мне

                      Кто последнее слово скажет?

    Прищурены резко

                                           солдат глаза

                                   И череп,

                                           и сердце

                                                   взяты под стражу.

    «Расстрел» – одно из самых сильных и лучших стихотворений Тамары. Оно, написанное ещё в студенческие годы, ясно сказало о возмужании и зрелости поэта.

    В зелёной общей тетрадке лежит несколько листов со стихами Тамары, в разное время написанными, в разное время присланными.

    Совсем раннее:

    Ты с собой принесла эту синь,

    Эту лёгкость осеннего неба,

    За тобой шевелится полынь,

    Распрямляя примятые стебли.

    Я когда-то переживала каждую строчку её нового стихотворения и думала: это обо мне! Но это, конечно, и о себе, и о Есенине, и о юности, это тот дар «сопереживания», «вчувствования», соучастия, какой был у Тамары. Ведь она была Поэтом!

    И другой дар был у неё – дар дружбы.

    К ней тянулись, она притягивала, её любили. Сейчас о таких говорят: «Мощная аура!», «Редкая энергия», «Удивительная харизма!»

    Сразу захотелось услышать наши привычные, человеческие слова, и я потянулась к своему маленькому расписному сундучку с письмами. Тамариных много – из Москвы и в Москву, о самом разном в разное время. На дне сундучка письмо без конверта, её узнаваемый почерк – письмо из Москвы перед поступлением в аспирантуру.

    «Человеку для счастья нужно многое, мне – целая Москва и ещё вы, живущие где-то там, на краю света, знающие и помнящие меня, хорошие родные люди. Только бы поступить – и мне ничего пока было бы не надо.

    В Алма-Ате похолодало? Не надо!

    Желаю вам всем тепла, холод – мерзость.

    Впервые мёрзну, не имея возможности согреться. От этого только веселее и необычнее. Всё же какая-то школа.

    Ладно, время не ждёт. Помнишь, «по-быстрому»?

    Я такая и есть.

    Я вас ни на кого не променяю.

    Люди вы мои, люди».

    После защиты диссертации Тамара преподавала русскую литературу в нашем университете. Ей по-прежнему хотелось, чтобы поэтов, хороших и разных, было больше, и она вела «Поэтическую пятницу».

    В эти годы мы переписывались с ней, я каждый год приезжала на месяц в Алма-Ату, и потому мы знали о трудностях и радостях друг друга.

    Помню, наши общие переживания 1972 г., когда Тамару не избрали по конкурсу в университете, Юрию Осиповичу особенно не хотелось, чтобы она уехала из Алма-Аты.

    В 1976 г. Тамара приезжала на курсы повышения квалификации в Москву, и тогда они с Юрием Осиповичем окончательно подружились.

    В эти дни Праздника Победы Иван, сын Тамары, подарил мне вместе с огромным чудесным букетом две книги – недавно вышедшую антологию поэзии «Мадонны Турана» и, по-моему, очень талантливую неожиданную книгу стихов «Четыре» Веры Савельевой, доктора филологических наук, бывшей ученицы Тамары.

    Напечатанное в антологии стихотворение «Движение к облаку» Тамара в июне 1978 года послала вместе с письмом после кончины Юрия Осиповича нам с мамой в Москву:

    Я знаю, что он ничего не просил

    Имел только то, что даётся от Бога –

    Упрямую мысль и спокойствие слога.

    Особый запас человеческих сил.

    Ей и в конце своего жизненного пути так хотелось отвести беду от друзей, чтобы у них нашлись силы, чтобы зазвучали стихи, чтобы Праздник пришёл.

    Май, 2008 г.

    Виктор Бадиков

    КОНТУР ЖИЗНИ

    На переломе 50-х и 60-х годов счастливая ненасытная жажда поэзии охватила всех. Она была знаком долгожданных общественных перемен. Свежим ветром демократизма насквозь продувало страну. Нарасхват шли первые сборники Е. Евтушенко, А. Вознесенского, Р. Рождественского, Б. Ахмадуллиной, сквозь хриплые магнитофонные пленки пробивался мудрый домашний голос Б. Окуджавы. Поэтический гул Лужников – почти митинговых Дней поэзии – волнами расходился от Москвы. В списках ходили стихи почти неизвестных тогда нам поэтов – Бориса Пастернака и Марины Цветаевой. Позже Е. Евтушенко точно заметит: «Стихи читает чуть не пол-России, и чуть не пол-России пишет их».

    На филфаке Казахского университета ежемесячно проходили поэтические конкурсы, в которых участвовали десятки студентов. В переполненном актовом зале «тянули» запечатанный конверт, объявляли тему, и начинающие стихотворцы удалялись ровно на час в другую аудиторию. Потом жюри и зал ревниво слушали и бурно оценивали результаты напряженных часовых экспромтов.

    Высокая, по-юношески резкая в движениях, с черной косой Тамара Мадзигон читала только что написанные стихи упругим напевным голосом, как бы толчками: «Откуда такие метели на тихий и синий мой край?» Вдохновенный облик ее загадочно сливался с музыкой и смыслом стиха. И тогда, пожалуй, впервые открывалась неожиданная для нас, ее сокурсников, но, как оказалось, естественная ее поэтическая суть. Поэтический дар, который как бы высвечивал ее в нашей студенческой суетливой обыденности.

    На лекциях, семинарах, экзаменах в ней всегда говорила и ощущалась целостная личность, со своим нравом, взглядами, смехом, походкой и цыганской красотой Кармен. «Поэзия, – писал Осин Мандельштам, – есть сознание своей правоты». В Тамаре поражала эта «правота», еще неведомая нам как явление подлинного таланта. Уже тогда на фоне бойкого и патетического студенческого версификаторства озадачивали и останавливали ее поэтические мысли о жизни и судьбе, настойчивое стремление к самопознанию и откровениям. Выпевая «апрельский бред» любви, она еще в юности ощутила себя «странным созданием». Стихотворение «Крестьянка» – драматичный запев ее лирики:

    Нет у меня деревни своей,

    А к чужим – только жалость.

    Мне из моих городских дверей

    Кажется: деревень не осталось!

    И пошли мои люди – глазами ввысь,

    А ногами – в пыль, и в траву,

                                                 и в камень.

    Звали меня: «Ты наша. Вернись!»

    И жалели потом, разводя руками...

    Но с каждой весной оживает их зов,

    И чудятся: солнце, пшеница,

                                               усталость…

    И забываю под звон соловьев,

    Что деревень-то моих не осталось!

    Что просто весна обронила меня,

    Своим ремеслом занимаясь зеленым,

    Влюбленною в тишь благодатного дня

    И в черную землю, как пахарь,

                                                 влюбленной.

    На босую ногу стыдно смотреть,

    По городам не ходят босыми…

    Мне бы только суметь,

                                         мне бы только успеть –

    Вспомнить свое настоящее имя!

    Почему-то это стихотворение до сих пор оживляет в памяти странные «побеги» Тамары в то целинное лето 1959 года, когда мы работали в Павлодарской области. Они удивляли нас и ставили в тупик. Однажды она «исчезла» в густой кроне высокой сосны, вроде бы без особых причин – так захотелось. В другой раз сбежала со дня своего рождения, который мы готовились отметить всей бригадой, что называется, на широкую ногу. Уже поздно вечером нашли ее в зарослях кукурузного поля – простоволосую, отчужденную. Что это было? Капризы, чудачества, странности? А может, кто-то обижал? Или там, в соснах и поле, она и сочиняла?.. Не знаю, во всяком случае, мы признавали за ней это право – замыкаться, уходить в себя. Тогда ее черные сияющие глаза становились непроницаемо-мутными.

    Не собираюсь напрямую связывать «Крестьянку» с этими воспоминаниями, они являются сами, непроизвольно. Перечитываю ее стихи и думаю: в сущности, городской поэт, Тамара удивительно много писала о природе, припадала к ней, по-пастернаковски роднилась с нею, как со своим двойником, всегда брала ее в защитники и подзащитные. По сути, это не пейзажная, а интимно-философская лирика. «Крестьянка» – это, по-моему, тяга к полнокровной, вольной, соприродной жизни – прежде всего в духовном плане. Образ самоневольницы-крестьянки – это иносказание лирического чувства. Для городской «крестьянки» вспомнить свое настоящее имя, значит, обрести оправдание своей судьбы, найти жизненную силу, при помощи которой можно противостоять суетной условности городского бытия. Босоногая душа и стыдится себя, и бросает гордый вызов этой условности, и мучительно переживает разрыв со своими истоками («деревень-то моих не осталось!», «просто весна обронила меня»). Нужно во что бы то ни стало найти себя настоящую, естественную, не придуманную по книгам и узким прописям периода культа личности. Этот непримиримый порыв и тяга к подлинности, самоочищению – борьба за себя и других – придавали стихам Тамары Мадзигон ту сокровенную социальность, которую пытались исказить, называя камерностью и богемностью. А она очень точно совпадала со временем первой гласности, которую мы переживали в конце 50-х годов.

    Найдена была не просто своя тема. Состоялось поэтическое прикосновение к живому нерву эпохи. Не потому ли стихи ее, с особым духовным подтекстом, так легко западали в память и были созвучны настроениям молодежи. В них был чистейший озон личной и общей правды, пусть меньшего масштаба, чем, скажем, у Евтушенко, но своей.

    Тогда же был написан и «Сарафан», поразивший нас авторским отказом от начинавшегося признания ее таланта. Там были жесткие слова, обращенные и к тем, кто «из красных слов мне сшил сарафан», и к самой себе:

    Ношу благодеяния-слова,

    Творю благодеяния сама.

    И только позже мы осознали, что это была не поза и не красивый вызов, а нравственный жест, не терпящий лести.

    Может быть, тогда в павлодарской лесостепи Тамара «убегала» от какой-то фальши, дружеского панибратства, а значит, от предательского чувства, взгляда? Спасалась и спасала нас – своими «побегами», а потом – стихами. Силу ее души мы ощутили, пожалуй, одновременно с тайной силой ее лирики. Только не придавали особого значения той личной выстраданности, из которой эта двойная сила рождалась.

    Тамара Мадзигон заговорила своим голосом уже в 17 лет. «Я – книжная», – смело признавалась она. Но вот перечитываешь ее стихотворную юношескую тетрадь, в которой еще слышны и Блок, и Ахматова, и Есенин, и видишь, как стремительно шла мутация поэтического голоса, понимаешь, что «книжность» ее – это скорее показатель рано осознанной культуры слова и призвания. Студенты и преподаватели филфака видели в порывистой черноглазой девушке, прежде всего, поэта. Но Тамара увлеченно занималась в стиховедческом семинаре, засиживалась в библиотеках, тщательно готовилась к урокам педагогической практики. Она жила стихом «без самозванства», гордо и честно носила тот самый сарафан, «сшитый из красных слов». Она относилась к своим стихам достаточно самокритично чтобы, сразу же поддаться соблазну литературного профессионализма. В 1963 году она говорила мне:

    – Вот если бы я была по-настоящему талантлива. Понимаешь, чувствую рамки, за которые не выйти. И все кажется несерьезно.

    Странное действие оказывали такие ее признания – разрушали в тебе всяческое самообольщение и заставляли работать. А ведь уже в 1962 году, после окончания университета, у Тамары мог бы появиться собственный сборник стихов с напутствием Кайсына Кулиева…

    Четыре года она училась в аспирантуре в Москве и защитила кандидатскую диссертацию о творческом пути Павла Васильева. Выбор этого поэта был не случаен. Казахстан для Васильева – поэтическая колыбель, а сам Васильев для Тамары – глубоко родственная поэтическая душа, богатая и вольнолюбивая. Это о его трагической судьбе она написала стихотворение «Расстрел» – вызов тем, кто во все времена стремится взять «и череп, и сердце под стражу» (впоследствии она расширила его адрес, посвятила чилийским патриотам). Заканчивалось оно бесстрашным разоблачением жестокости и подлости: «А я все хочу заглянуть в глаза тем, кто нарочно их сжал и сузил».

    Поэт стал педагогом и преподавателем, в одном лице соединились своеобразный художник и тонкий исследователь стиха. Судьба Юрия Тынянова. Теперь студенты КазГУ приходили на лекции к поэту и доценту Тамаре Михайловне Мадзигон. Я бывал на этих лекциях. В них рождалась оригинальная концепция трансформации лирических жанров, открывалась новая дорога к Пушкину, Баратынскому…

    Александр Блок считал, что поэту всё это вредно знать. Но это было окрыляющее знание, которое шло к студентам и через поэта. Тамара руководила университетским объединением «Поэтические пятницы», из её семинара и этого дружного поэтического кружка вышли способные литературоведы и поэты – Н. Скалон, Т. Азовская, В. Савельева.

    Времена менялись. Наступала вторая половина 60-х годов – эпоха компромиссов и показной самоудовлетворенности, прожектерских лозунгов и обещаний близкого коммунизма. Входила в традицию инфляция слова, а значит, и дела: Поэзия делала отчаянные метафорические попытки сохранить искренность хотя                бы на лично-интимном уровне. Чуткий к переменам Евг. Евтушенко признавался:

    Я как поезд, что мечется столько уж лет

    Между городом Да и городом Нет.

    Мои нервы натянуты как провода

    Между городом Нет и городом Да.

    Все труднее становилось говорить «Нет!». Олжас Сулейменов переходил на иронический НЕОЛИТ – метод грустных и отвлеченных парадоксов, в которых тоже просматривалась «натянутость нервов». Уходил в «познание нас поэзией» – при помощи древней истории и этимологических ассоциаций.

    Обращаясь к нему, поэту, которого всегда считала голосом гражданской совести, Тамара писала:

    Известна мера счастья – ровно год.

    Год Обезьяны

                                  в летоисчисленье!

    И вечность жрет его,

    Как сладкий плод,

    На вскормленном молитвами растенье.

    Но ты, Маймун, по-прежнему велик,

    Конь счастья,

    Твое ржанье не забыто.

    Коль в памяти поэта вновь возник –

    Готовь крыла и землю бей копытом.

    Это стихотворение в первую очередь напугало бдительных редакторов. Из-за него и некоторых других честных вещей первый сборник Мадзигон «Солнечный ветер» был пущен под нож и снова набран с купюрами, которые поражают сейчас своей невинностью. Это был 1977 год. Не знаю, что помешало издателям вообще запретить эту книгу (все шло именно к этому). Может быть, почти девятимесячный живот автора, который готовился, так сказать, к двойным родам и как всегда яростно сражался за своих будущих детей?

    Надо сказать, что печатали Тамару, часто обижая непониманием, пустыми и грязными подозрениями, как это было в 1967 году, когда за строчку «сними мое платье, на мхи постели» публично обвиняли в проповеди проституции. Обвиняли и порою травили, потому что не прощали ей гражданской честности, несгибаемости духа. А в ней, человеке и поэте, всегда жила воинствующая способность отстаивать правду и достоинство. Рядом с ней люди выпрямлялись, начинали верить в себя, слабые не выдерживали ее требовательной бескомпромиссности. Отвечая клеветникам и мастерам «словесного блуда», но, прежде всего, исповедуя идеал подлинного чувства и жизнелюбия, она писала гордые, по-цветаевски дерзкие стихи:

    Скажи, кому какое дело,

    Что мы с тобой всегда вдвоем.

    Что нам тоска еще не спела

    На мерном языке своем,

    Что человечье дарованье

    Мы делим поровну, на всех,

    И не храним для расставанья

    Ни плач, ни смех!

    Пусть в жизни трудно быть героем,

    Но я себя надеждой льщу,

    Что не заплачу, не завою

    И рук на горле не скрещу,

    Что перед долгою разлукой,

    Когда над жизнью тень пройдет,

    Скажу – любовь тому порукой:

    «Все будет. Все произойдет.

    Ведь мы у счастья на работе...

    А чтоб не тосковать зазря,

    Следи за птицами в полете –

    У них походочка моя».

    Вот за эту «походочку», нравственную чистоту и независимость, пожалуй, больше всего любили ее все, кто был рядом и знал ее. Они должны помнить ее особую, непосредственную манеру общения в своем кругу. Её восхищенное и нечастое «Здо́рово!», когда что-то ценилось по большому счету, и резкое «Врешь!», когда было наоборот, и дружеское «Ну, катись!» – на прощанье. Была в этой манере не фамильярность приятельских отношений, а стремление быть естественной и прямой, всегда «совпадать с самой собой». Она не признавала полуправды и притворства. Она любила и ненавидела открыто, иногда обманываясь и впадая в заблуждения, но всегда находила в себе мужество признавать ошибку.

    Нет, у Тамары, пожалуй, была «деревня своя», о которой она мечтала в стихотворении «Крестьянка». Была своя нравственная позиция, кредо, без которых ни сама, она, ни ее стихи не могли бы внушать чувства «правоты». Было то, о чем она сама писала так: «Да мне дано такое знанье – уменье, зренье… состраданье». И подчеркивала – «дано недоброю рукой». Думаю, за этим определением скрывалась мысль о трудной, требовательной любви к людям и жизни. От которой подчас болит и разрывается собственное сердце. Несовершенство человеческого жизнеустройства в ее стихах всегда болезненно накладывалось на стихийную мощь и органичность природы. Этот критерий был мерой личных и социальных ценностей. Легко обвинить ее в наивности – в запоздалом для конца XX века философско-этическом руссоизме или даже псевдоромантизме. Но это не призыв к опрощению, не уход в красивые иллюзии. Скорее борьба за нравственно-цельную, смелую и действенную личность, утрата которой в эпоху компромиссов была остро ощутимой. Вспомните хотя бы героев московских повестей Юрия Трифонова, которых писатель считал не мещанами, а жертвами времени.

    Будучи по своей натуре человеком поступка, энергично-побуждающей мысли, Тамара Мадзигон драматично переживала в своей лирике и собственную духовную недовоплощенность («Я запоздало закричу, что не хочу быть обещаньем, что исполненьем быть хочу»). Не отсюда ли возникло ироничное «мы» в стихотворении «Путешествие дилетантов» – отклике на одноименный роман Булата Окуджавы?

    Он объяснил, что все мы – дилетанты,

    Бредущие по жизни, кто как может,

    И носим ли мундиры или банты,

    Но Провиденье каждому поможет:

    Кому скучать и медленно гореть,

    Кому открыть в себе источник прыти,

    Карабкаться, поверх голов переть,

    Не ведая прозренья и открытий.

    Кому понять еще почти юнцом

    Всю гибельность невежества и фальши

    И жизнь прожить с насмешливым лицом,

    Трагедию затягивая дальше…

    Как дилетанты – любим мы свободу,

    Как дилетанты – бережем друзей,

    Как дилетанты – разделяем моду.

    На длинных женщин, царственных вождей

    Как чужд дилетантизм большой природе!

    В ней цельно все и все завершено…

    Шумит волна, ей при любой погоде

    О берег биться не запрещено.

    В стихотворении на смерть Юрия Домбровского («Движение к облаку») она прямо указала на социальные корни этого дилетантизма: «Не вырваться им из могучих клещей (истине и истории – В. Б.) – зажаты всем опытом жизни собачьей и мыслью, чей пафос еще не растрачен, не спрятан в архивы ненужных вещей». Грустная диалектика здесь налицо: объективное «нет (нельзя)» «жизни собачьей» и субъективное подполье запретной, т. е. ненужной, мысли. Отсюда и возникало это трагичное несовпадение человека с самим собой и с эпохой. Отсюда в ее лирике шла борьба за право хотя бы намеком говорить об общей боли, которая была для нее очень личной…

    А жизнь убывала. Напоминала о себе все время тлевшая болезнь, которую распознали как неизлечимую, наверно, слишком поздно. Еще не зная об этом, Тамара работала как никогда много и плодотворно.

    Вышел поэтический сборник «Солнечный ветер» и сразу же стал библиографической редкостью. Тамара увлеченно переводила стихи казахских поэтесс М. Хакимжановой, А. Тажибаевой, Т. Абдрахмановой, Д. Берсугуровой, Т. Оразбаевой. Из переводов уйгурского поэта Абдулхая Рози сложилась книга «Поют водопады» (1980) – вторая и последняя при ее жизни. Успела подготовить к печати книгу стихов для детей «Зеленое сердце» (1982).

    Когда болезнь приковала ее к постели, а точнее – заковала в гипсовое корыто, она добилась возможности работать с дипломниками на дому. Нетвердой уже рукой продолжала писать стихи, готовила к печати монографию о Павле Васильеве, составляла книгу «Родительница степь», посвященную советским поэтам и прозаикам, писавшим о Казахстане. Даже отвечала на письма.

    Эти письма – особые документы ее биографии и душевного мужества. За четыре месяца до смерти она писала мне: «Вот потеха, получила твою открытку как раз тогда, когда практически утратила возможность ПИСАТЬ (так в подлиннике – В. Б.). Моя неведомая болезнь напала на правую руку. Сейчас чуть отпустило, могу царапать.

    …Мои раздумья из гипсового корыта не обладают универсальным содержанием. Информация куцая…

    Думала, вышлю тебе № 2 «Простора», там должны быть мои августовские стихи, но подборка перекочевала в № 3.

    Кое-кто из ребят заходит ко мне иногда. Мне они кажутся молодыми и веселыми, хотя речи-то немолодые. Ребята обсуждают проблему компромисса, считая его реальной, необходимой составной частью своей жизни. Разве это молодо?

    Я продолжаю работать «на дому». Пока администрация это допускает. Дипломники уже жужжат. Что-то мы с ними напишем?! У меня все пять тем по Пушкину. Пушкин для студентов – очень сложный автор. А мне интересен именно этот материал.

    …уже завтра март. Время не ждет, работает на будущее. Все будет на своих местах.

    Нацарапала-таки письмо.

    Пока. Тамара».

    Уже потом, когда ее не стало, попался в руки «Простор» с этой самой последней ее подборкой, и трагический голос несломленного человека навылет пробил сердце:

    Когда мне уже объявили

    Диагноз, то бишь приговор,

    Казалось, меня не убили,

    Но вынесли тихо во двор;

    Туда, где машины угрюмо

    Дымят, надвигаясь задком,

    Вскрывая нечистые трюмы,

    Как пасть перед звонким глотком.

    Туда, где толпа не теснится,

    Где тихо и гадко – мертво,

    Где в небо иначе глядится,

    Поскольку там нет ничего.

    О да! Я еще не поверю:

    Пока не в смертельном бреду!

    Я через больничные двери

    На воздух, на солнце уйду,

    Где жизнь – без конца и без края

    Всей глупости черной в укор!..

    И все-таки я умираю.

    Объявлен уже приговор.

    Сердце ее остановилось 11 июля 1982 года, в разгар буйного и жаркого лета, на 42 году жизни.

    Вышла самая полная книга Тамары Мадзигон «Контур счастья» (1986), составленная уже другими, но бережно, с портретом автора, сильно ретушированным. Кармен улыбается на нем сладкой безличной улыбкой, как в фотоателье.

    Анна Ахматова писала: «Когда человек умирает, изменяются его портреты». Когда же умирают поэты, их истинный облик проступает еще резче, несмотря на старания всяческих ретушеров.

    Открываю эту книгу как неожиданно новую. Не как завещание, за которое автора нужно «посмертно поблагодарить», а как письмо в наше завтра, в котором «все будет на своих местах». Чтоб «жизнь чудить могла».

    (В. Бадиков. Мастерство и правда. Алма-Ата, «Жазушы», 1987 г.)


    Берик Джилкибаев

    «ЭТО ЗОЛОТО ОСЕННЕЕ, ЭТА ПРЯДЬ ВОЛОС БЕЛЕСЫХ...»

                         «Ничьим стихам не сладить тут:

                         Здесь жизнь диктует, изрекая,

                        Стихи меня не сберегут,

                        Как их в душе не сберегла я...»

    «Ни шагу назад не отступала от жизни и  своего времени поэт Тамара Мадзигон. И в этом сила ее гуманизма, магнитная притягательность лирики. Именно стихи сберегут для нас ее светлый, отважный облик – ведь подлинная поэзия не умирает».

    Виктор Бадиков

    Впервые Тамару Мадзигон, первокурсницу филфака, я увидел в далеком местечке Казантай Лебяжинского района Павлодарской области.

    Туда были направлены студенты русского и казахского отделений на сельхозработы. Широкая степь, прекрасно обрисованная многими нашими писателями, ленточный бор, цепь соленых озер и прудов, напоминающих по концентрации соли Мертвое море. Жили мы в отделении совхоза, где стояло пять-шесть домишек. Работали на току, строили хозяйственные помещения, ухаживали за скотиной и выполняли по нарядам всякую работу.

    Я приехал с опозданием, поскольку партбюро никак не могло уговорить преподавателей ехать со студентками. Махровые демагоги, «твердокаменные» коммунисты увиливали под всяким предлогом. Видимо, для большинства из активистов-преподавателей, которые соловьями разливались на всяких собраниях и активах, было позором ехать со студентами на сельскохозяйственные работы.

    Среди студентов русского отделения я запомнил Володю Паппазова, который впоследствии трагически погиб, Витю Бадикова, Ермоленко – тоже погиб, Болата Исхакова, ставшего впоследствии переводчиком, Люду Енисееву, похожую на Сикстинскую Мадонну, только на лице ее были рассыпаны милые, трогательные веснушки, Тасю Савченко – хохотушку, но умненькую девушку, Севу Харченко, Валеру Сафонова, всех не пересчитать... Но всегда в центре находились две фигуры – Тамара и Клара. Как сестры. Неуловимое внешнее сходство дополнялось духовной близостью, я бы сказал, адекватностью душ.

    Внешность Тамары невольно задерживала внимание. Говорят: «угловатая мальчишеская фигура». В ней это было, но не «угловатая», а мальчишески резкая; движения были размашистыми, походка стремительная, широкая. Мимика богатейшая: когда она говорила, то говорило все лицо – губы, глаза, брови, казалось, что видишь даже слова, слетающие с губ, она их бросает, а они не хотят расставаться с языком.

    Есть разные души по габариту, кубатуре, вместительности. Души-особнячки, души-каморки, души – пчелиные рои копошащихся родственников. Душа Тамары представлялась мне открытой, как широкая степь с лазоревыми цветами, грозами и буранами. Да, Тамара душой была степнячка, половчанка. У Тамары была душа Поэта.

    Для себя я открыл Тамару-поэта в один из сентябрьских вечеров, в том же Казантае. После того как все улеглись спать, я сидел у потухающего костра и вполголоса, по старой школьно-студенческой привычке, читал стихи любимых поэтов. Вдруг к костерку подошли Клара и Тамара, молча примостились и стали слушать. Я прочитал им Заболоцкого, Цветаеву, Гумилева. Тамара слушала, опустив голову, я не видел ее лица, но пальцы рук, обхвативших плечи, шевелились так красноречиво, что не нужно было никаких слов. Потом девушки ушли, а я направился в контору к бухгалтерам оформлять выполненные наряды.

    К сожалению (это уже позднее сожаление), таких вечеров уже не было. Я не слышал стихов Тамары в ее исполнении. Однажды, уже в середине 60-х годов, она приглашала меня в «Каламгер» – кафе алматинских поэтов, где намечался вечер с ее участием. «Вы, наверное, думаете, что туда ходят одни только шлюхи? Нет, приходите, не пожалеете!» Но мне не удалось вырваться на этот вечер. Говорят, Тамара выступила там просто здорово. Но для меня было важно не то, что Тамара любит и пишет стихи.

    Я увидел ее отношение к людям. Она держалась со всеми ровно, не кичилась, не показывала своего превосходства, не конфликтовала. В ней не было того «бабского», которое она презирала: истеричности, взбалмошности, капризности. И ребята и девушки уважали Тамару, видели в ней надежного, умного, доброго, принципиального товарища. В памяти осталось множество мелочей-штрихов, которые позволяют мне сказать, что и тогда уже Тамара была человеком с твердым характером, причем этот характер был сформирован самовоспитанием.

    Я не выделял никого из студентов, относился ко всем одинаково ровно, и Тамара оставалась одной из многих студенток, которых я должен оберегать и целыми-здоровыми привезти домой.

    «Поэтические пятницы» Тамара Михайловна проводила уже будучи известным литературоведом, защитившим неординарную диссертацию о Павле Васильеве, уже прочно утвердившись на кафедре русской литературы КазГУ как ведущий специалист. С ней считался даже такой авторитетнейший знаток литературы, человек с абсолютным поэтическим слухом, не терпевшим фальши и лжи, как Израиль Абрамович Смирин.

    Тамара дала мощный толчок к новому, совершенно неожиданному пониманию творчества Блока. А пришла она к этому пониманию через изучение творчества Павла Васильева. Казалось бы, какое может быть сходство между этими двумя такими разными поэтами? А Тамара нашла и показала, что называется, «ткнула носом» всех «блоковедов» и всех маститых «зубров» от советского литературоведения.

    Горячо поддержал замечательную идею – «общность ветра» в поэзии Блока и Павла Васильева Вениамин Маклин, единомышленник и факультетский товарищ. В работе Бени Маклина сделан громадный шаг к подлинному Блоку, к тому, который, по словам Тамары Мадзигон, Бени Маклина, Смирина и других филологов КазГУ, – бескомпромиссных, бьющих в цель правдивым, четким анализом и горькими выводами, – самостоятельная глава в многострадальной русской филологии.

    В последние годы мне нечасто приходилось разговаривать с Тамарой. И тем памятнее несколько часов, проведенных с нею в паре на экзаменах, когда поток абитуриентов буквально выматывал нас. Тамара спокойно выслушивала ответы. Разные: по шпаргалке, заученные раз и навсегда формулировки-штампы, самостоятельные суждения, наивно-прямолинейные и водянисто-бесцветные. Разные были абитуриенты. Но отношение к ним было одинаково внимательное, доброжелательное.

    Но вот как-то уже в конце экзаменов она говорит: «Во всей этой эпопее самое трагичное то, что вся наша работа – коту под хвост». Я собирался с мыслями, чтобы понять, о чем, собственно, речь, и молчал. Тамара продолжала: «Да вы сами, наверное, догадываетесь, что работают еще одна-две комиссии, где и проходит отбор».

    Прошло время, и, сверяя свой список опрошенных на вступительных экзаменах абитуриентов и список поступивших, я увидел, что ни одна наша пятерка, а что говорить о четверках, в списки поступивших не попала. Следовательно, мы прикрывали истинную картину приемной процедуры. Как говорит Таманцев у В. Богомолова, «пустышку тянули»!

    Я поделился своими наблюдениями с Тамарой и вдруг услышал: «Тяжело все это видеть. Тяжело быть марионеткой. Меня спасает семья». Потом, помолчав, как-то отстраненно, куда-то в сторону сказала: «Это золото осеннее, эта прядь волос белесых...».

    Что ж, это большое счастье для Поэта, если у него есть спасительное «золото осеннее и прядь волос белесых»...

    («Новое поколение», 31 января 2003 года)

    Материалы из подготовленной к изданию книги:

    Тамара Мадзигон. Стихи. Переводы. Статьи. Воспоминания. Посвящения.




    Категория: Мемуары | Добавил: Лиля (17.10.2012)
    Просмотров: 4597 | Комментарии: 1 | Теги: Вспоминая Тамару Мадзигон | Рейтинг: 5.0/1
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика