Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 820 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1595 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (2)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1299 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1260 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1273 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1367 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1501 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Мемуары [24]
Статьи [40]
Интервью [10]
Эссе [16]
Монографии [0]
Книжные рецензии [15]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 11321 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7888 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 6104 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5531 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4749 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3320 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5531 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3397 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3656 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2825 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1213 | 3 | 56
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1485 | 0 | 80
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1566 | 0 | 97
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1531 | 0 | 141
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2203 | 0 | 380

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (48)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (25)
  • Обращаюсь за помощью. Тема: что я написала? (12)
  • Драматическая ситуация (11)
  • Часы (9)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 118

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8607
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 435
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Публицистика журнала » Мемуары

    Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение

     

     

    Детские впечатления о советской Белоруссии: 1939-1945

    Ольга Мельникова (75 лет) – родилась в Советской Белоруссии, живет в Российской Федерации. Везде и всегда – от школьной парты до заводского цеха – активно сотрудничала в стенных газетах. Леон Матус (45 лет) – сын О.Мельниковой, журналист-репортер.

     

    Глава вторая

     

    Помню, как наш батька пришел на побывку – видимо, после финской войны, в 1940-м. Может быть, уже в то время у него были награды, только я их не запомнила. А когда мы пошли его провожать, была поздняя весна или ранее лето 1941-го. И помнится мне, что хоть война еще не началась, но в тот день вся Куцевщина – провожала своих солдат…

    Помню, как впереди – шли наши мужики, и все они молчали. А следом за ними – шли бабы с детишками, и все они плакали. Всё ближе и ближе околица, могилки (кладбище) и подворье Попковых. Наша мама давно уже подозревала, что наш батька тайком похаживал к Попковой. И вот я вижу: батька отвалил зеленую воротину, зашел на двор – видимо, прощается со своей коханкой. Потом он вышел, и Попкова за ним вышла. А вот был у нее муж или нет – я этого вовсе не помню…

    От подворья Попковых до Куцевских могилок было уже рукой подать. И тут мама мне  сказала: «Теперь ты, Воля, беги до хатки! А я батьку малость еще провожу!» Не помню совсем: шли с нами тогда остальные дети или не шли? Все время так мне кажется, что я – возле мамы, а Зины, Лены, Коли – их рядом нету! Может быть, они по дому были заняты чем-нибудь? Ну вот, как мы с мамой проводили батьку – по поздней весне 1941-го, так больше мы его и не видели – до ранней осени 1945-го. Пропал наш батька на четыре года. Сгинул як гимно в сеножати (Пропал как дерьмо в сенокосе)…

    Война – это тяжкий гул самолетов и пронзительное визжание пуль, голоса перепуганных детей и беспомощных стариков, грозное гудение мотоциклов и страшное слово: «Немцы!» «На земле и над землей – мы зажмем врага петлей!» (1) Это сказано о советских самолетах, только я их не помню, зато помню немецкие…

    У нас в Куцевщине жила-была бабка Марылька, как будто клушка за цыплятами – она следила за детьми. Как только появлялся немецкий самолет, Марылька выбегала на улицу и громко кричала: «В жито, дети, в жито!» (Прячьтесь во ржи, дети, прячьтесь во ржи!) Сама я не помню, но те, кто постарше, рассказывали: «Если самолет низко летел над житом – всем нам хорошо было видно летчика! А он отлично видел нас, но почему-то не стрелял…»

    Немцы всегда появлялись внезапно, и никто не мог сказать: надолго ли пришли они и скоро ли уйдут? Люди метались с места на место – чтобы избежать встречи с немцами. Мы из Куцевщины уезжали в Куковичи, а селяне из Куковичей – ехали еще куда-нибудь. Прятались мы в лесах, а когда немцев было не видно – возвращались в деревню…

    Еще о лесах: помню, как с неба падали мешки с фасолью очень темного цвета. Кажется, эти мешки с самолетов сбрасывали нам американцы. Мы, дети, бегали по лесу, собирая целые мешки и россыпи фасоли. Потом взрослые ее варили и нас кормили. Это было примерно в 1941-1944 годах. А может быть, фасоль на нас посыпалась, когда союзники открыли второй фронт…

    В лесах мы сидели целыми сутками – в землянках, построенных партизанами. Кстати, о партизанах! Это сейчас в учебниках пишут, что их движение было четко организовано. А мне помнится, что они в лесу бродили поодиночке. Красныя армейцы (солдаты), нямецкие карники (каратели), народныя мсцивцы (партизаны) – в лесу можно было встретить, кого хочешь…

    «Болтун – находка для шпиона». (2) Связник – спасенье для деревни! Сама не помню, но думаю так: были какие-то связники. Мы всегда вовремя узнавали, что немцев нет в Куковичах, например. И всей деревней мы спешили туда. Если же уезжали, то на целые сутки. Сегодня отбыли – завтра вернулись. И ошибок никогда не выходило, не случилось так ни разу, чтобы мы в деревню приехали, а там немцы оказались! Или чтобы мы домой вернулись – и там нарвались на немцев…

    Если поездка случалась зимой, нас, маленьких, закутывали в одеяла и укладывали на сани. Однажды меня вытряхнули из саней – я  оказалась лежащей на снегу. Слава Богу, следующие сани меня подобрали и довезли до Куковичей, где мы ночевали в тот день. Маме моей с четырьмя детьми было нелегко при таких поездках...

    Я не раз ей говорила: «Мама, да бросьте вы меня здесь, я же самая маленькая, медленней всех бегу, из-за одной меня – всех вас поубивают!» Страшно же очень было тогда. Вот прибежала соседка, крикнула на пороге: «Немцы!» Тут надо быстро-быстро всех детей замотать в одежки, чтобы живо убраться из Куцевщины. А я – маленькая совсем, если бы я своими ногами шла, и остальные бы меня ждали – немцы бы всех перестреляли…

    Поэтому мама меня несла на руках, все остальные дети – шли своим ходом, и так получалось, что мы отстаем. Ведь маме было тяжело нести меня – двухгодовалую! То есть из-за меня задерживалась мама, из-за нее задерживались Зина, Лена, Коля, а из-за нашей семьи – все остальные куцевские. Все это я видела, вот потому и просила: «Мама, оставьте вы меня!» Бывало, она ни слова не скажет, быстренько меня замотает и возьмет на руки – чтобы опять тащить на себе…

    Иногда мы прятались от немцев не в Куковичах (Советская Белоруссия), а в Смаличах (Западная Беларусь). Всегда в одной и той же хате, в одной и той же семье бывали. Случалось даже так, что мы у них ночевали. Там на меня была возложена обязанность – обувать по утрам хозяйского сына. И когда я ему зашнуровывала ботиночки, он все время пытался своим ботинком – ударить меня по носу: «Не жалей, товарищ, сил – без пощады бей громил!» (3)

    Ударить его в ответ? Никогда бы я не решилась. Мы же у них были в гостях! Помнится, что я жаловалась своей маме и говорила нашей хозяйке, но никто на мои жалобы никогда не отзывался. Потому что кроме этой семьи – прятаться нам было не у кого! Мама только повторяла: «Тярпи, Зося, як пришлося!» Ну, что делать – я терпела. Обувать хозяйского сына по очереди? Чтобы в нос получали все остальные: Зина, Лена, Коля? И мне было бы не обидно? Не знаю – почему, но так не делали. Каждое утро – одно и тоже: едва проснусь, нужно найти ботиночки, надеть на него и зашнурить от низу до верху…

    Удивительно, что по хатке – сын хозяйки бегал в ботиночках, вот что значит западники! У нас-то обувки для хатки – вообще не водилось, мы по земляному полу – вечно босые бегали. Про обувь вспоминали, когда снег выпадал! Если снег – на дворе, то обувка – на ногах. Покров наступил (всегда 14 октября) – надели мы обувь, а Пасха пришла (около 14 апреля) – мы сняли ее. Стало быть, мы ходили в обувке – шесть месяцев в году, никак не больше…

    На краю Куцевщины (со стороны западницкой) всегда стоял деревянный крест. А на нем постоянно висело несколько фартучков. Это были маленькие крестики из разноцветных тряпочек, пришитые на ткань. Кто-то эти фартучки время от времени менял, снимал ветхие и вешал новые. Фартучки держались на кресте с помощью завязок, похожих на шнурки…

    У нас говорили: «Як тревога, так до Бога!» (Станет худо, вспомнишь Бога!) Так и вышло: в 1941-м, едва началась война, все неверующие сразу же стали верить в Бога – и я в том числе. Рано утром, пока все еще спали, я бежала к этому кресту, целовала маленькие крестики и просила: «Господи, дай нам – в живых остаться!» А потом мама нашла ткани кусок и пестрых тряпочек, из которых я тоже сшила фартучек красивый и повесила его на этот самый крест. Я тогда еще подумала: «Теперь нас немцы – точно не убьют!» Это было до того, как немцы начали жечь наши хатки…

    Помню, как все женщины Куцевщину решили поднести Богу «ахвяру» (жертву). То есть вытканное ими за одну ночь полотно – его хватило бы, чтобы обернуть по периметру всю нашу деревню. Может быть, благодаря этой жертве – Господь помог сберечь наши хатки, ведь немцы сожгли только несколько штук? Из 60 хаток – меньше 10 сгорело, не больше 9, не меньше 6. И все сгоревшие – были в левом «застенке» (квартале), где жила баба Надя...

    При немецкой оккупации (1941-1944) к нам в хатку часто прибегали соседи. Рахелевы, Цыбулевы, баба Зося – вместе с соседями нам было не так страшно. Первый немец, которого я увидела своими глазами, застрелил маму моей подружки Ниночки. Этот немец установил пулемет на заборе у Дорофеевых и оттуда начал строчить вдоль улицы…

    Все куцевские сидели по домам: «Нема дурных – исти гулять!» Со двора не выходил никто: «Якая корысть исти со двора, если вдоль вулицы немец стреляет?» Стало быть, не в кого было пулям попасть. В это самое время мама Ниночки зачем-то выглянула из-за ограды, и тогда пули – в нее попали. Искала своего сына – и потому выглянула? Не знаю, может быть…

    Помню, кто-то крикнул: «Нямец!» Помню, как мы все побежали, нас там было много, примерно 6 человек. Помню, что бежали мы через двор – от калитки в сторону крыльца. Все побежали, а она почему-то осталась. Ниночка стала кричать: «Мама! Мама! Мама!» И тогда мы с Ниночкой побежали обратно – к ее маме, чтобы увести с собой. А она все еще стоит у калитки – на немца любуется, что ли? Мы с Ниночкой даже не поняли сразу, что в ее маму попала пуля…

    Кое-как мы ее растормошили, побежала она за нами – от калитки к крыльцу, а потом  упала, и тогда мы с Ниночкой – разглядели кровь. Она прямо на крыльце упала навзничь – лицом кверху и руки распластала. Кровь была видна у нее на груди. Наверное, в сердце пуля попала, если так быстро смерть наступила. А рядом с нею стояли Ниночка и я. «Мамочка, вставай! Мамочка, вставай! Мамочка, вставай!» - так кричала Ниночка уже мертвой маме. Ниночке было лет пять, не больше…

    У нас говорили: «Як хохол родився, так жид зажурився!» (Едва родился украинец, еврею сразу грустно стало!) Не думаю, что была вражда к хохлам и жидам. Какая вражда могла быть к тому, кого мы в глаза не видали? Летом 1941 года между нашей Куцевщиной и деревней Тимковичи – возникла братская могила с расстрелянными евреями. Немцы привезли их поздно вечером, поставили в ряд на краю ямы и перебили всех до одного: мужчин и женщин, старых и малых. Затем немцы их засыпали землей...

    Откуда взялась яма? Это был тот самый ров, по колено глубиной, бывшая граница между Советской Белоруссией и Западной Беларусью. Несколько следующих дней были нам слышны стоны умирающих. Видимо, немцы не всех добили! Кто проходил мимо, потом всегда рассказывал: «Там земля шевелится!» И много позже, когда закончилась война (после 1945 года) мы все равно – старались обходить это место стороной, а особенно боялись – проходить мимо этой могилы ночью…

    Очень часто на этом месте люди блудили, то есть теряли дорогу, бывало – плутали всю ночь до утра, хотя от еврейских могилок до нашей деревни было всего полкилометра. По вечерам над этим захоронением были видны огни, но человеку, который заблудился и кружил на одном месте, от таких огней – не было светлей. Ты снова и снова выбирал не ту дорогу, так и ходил кругами до самого утра. Однажды мы с мамой тоже – проходили мимо еврейских могилок, но темнота еще не настала, мы не заблудились и вскоре дошли до хатки…

    Однажды, когда мы все, куцевские, прятались в лесу, немцы сожгли в нашей деревне несколько хаток. Даже издали было видно пламя, охватившее примерно десяток домов. Взрослые, глядя на пожар, причитали: «Ой, горе, ой, горе, горят наши хатки!» Но самый большой огонь и самый страшный пожар был, когда сгорела деревня Солтановщина. Это было летом, было очень жарко. Может быть, летом 1941-го? Эту деревню немцы сожгли дотла, а ветер донес до Куцевщины сгоревшие листья с деревьев в Солтановщине. От нас до нее было где-то 20 километров...

    Почему немцы сожгли деревню? Снайпер бьет издалека, но всегда наверняка! Может быть, ночью на парашютах высадились красноармейцы? Как-нибудь спалили склад или где-нибудь взорвали мост. И сразу укрылись – в чащобе с болотом! А немцы, не долго думая, свели счеты с беззащитным населением. Вообще-то больше всего немцы бушевали тогда, когда они входили к нам (1941), а не во время отступления (1944)...

    Как бушевали немцы? В одной из хаток Куцевщины было 2 больших иконы, был такой уголочек: 2 иконки висели на 2 стенах, что сходились в 1 угол. Когда немцы пришли, народ стал говорить: «Наши иконки начали плакать!» Я туда ходила и сама смотрела: у них мокрыми были поверхности – мироточили обе иконки. Они были большие, больше обычного размера – такие примерно, как в церкви бывают. 30 на 30 сантиметров, никак не меньше. Одни такие были на всю деревню нашу. Может быть, когда церкви закрывали, в 1930-х, народ разобрал иконки по хатам…

    Хотя иконки начали плакать как раз при немцах – немцы их не тронули. Даже со стены не сбросили. Ну, еще немцы ходили по хаткам и спрашивали: «Матка! Шнапс, яйки, млеко?» Однажды немец нагадил на стол – в той самой хатке, где иконки плакали. Немцы туда пришли поживиться и ничего там не нашли. Ну, им же надо было что-то есть! И вот, от злости, что еды нету – один из немцев навалил на стол. При хозяевах он нагадил, прямо на их глазах. Влез на столешницу, спустил штаны и начал оправляться…

    Чью форменку однажды закапывала мама? Батькина она была или не батькина? Не знаю. Помню, как мама это делала. Помню, что соседка дырку провертела – следить за нами. Помню, как приходили к нам – заставляли раскапывать форменку. Мама вспоминала позже: «Уже чувствую сама: вот-вот будет видно кусок рукава или клочок воротника...»

    А как эта форменка была (и была ли?) связана с батькой – вспомнить не могу. Началось с того, что наш батька ушел на фронт в 1941-м. Да, уже на фронт, а не в армию: «Спасем ребят советских – от палачей немецких!» Когда мы его провожали, он был не в военной форме, а в домашней одежде…

    Дошли до могилок, что у околицы, мама мне сказала: «Воля, иди назад!» Я в ответ: «А вы куда вы идете? И почему мне с вами нельзя?» «В Раек идем! Мы там, наверно, ночевать будем…» Раек – это маленькая деревня прямо за Великой Раевкой, мама ушла туда с батькой. Они там, в Райке, вместе ночевали – мужики и бабы, что их провожали. Мы, четверо детей, в ту ночь без мамы оказались…

    Больше нашего батьку мы не видели до самого 1945 года. Откуда же та форменка взялась у нас? Не знаю! Может быть,  батька принес ее еще с финской войны? Он же был очень непредсказуемый. Чья угодно могла быть эта форменка! Батька же служил по медицинской части, может быть – форменку он снял с убитого? Глянул – ничего, и прибрал к рукам…

    Помню, что форменка эта была защитного цвета. И вот мама решила ее закопать. А соседка узнала об этом. Откуда узнала? Соседка щель прорезала в стене нашего дома. Хатки стояли близко, был там такой закуточек – крыши почти сходились. Справа наша стена, слева стена соседки, а между ними – простенок. Хатки стояли почти впритык. Мы, когда в прятки играли, любили там хорониться…

    Однажды во время игры я заметила эту дырку сама. И сама в нее посмотрела – оттуда было видно все, что в наших сенках делается! Заткнуть дырку, сказать маме? Не подумала об этом! Дырка была шириной в мизинец взрослого человека. Соседка, выйдя из дома, залезала в простенок, припадала к дырке. И следила за нашими сенками. Нет, дырка не могла возникнуть сама собой! Видно было, что ее прорезали – и не очень неаккуратно…

    Когда в Куцевщину пришли немцы, мама эту форменку решила закопать. Разгребла земляной пол в сенках, выкопала яму, засунула форменку: галифе и гимнастерку. А соседка все подсмотрела. Копала мама лопатой, а позже разгребать – заставили руками. Когда мама закапывала – я рядом была. Когда разгребать заставили – рядом стояли все дети. Закидав землей форменку, мама разровняла пол. Видно, соседка доложила кому надо…

    «Днем фашист сказал крестьянам – // шапку с головы долой! Ночью отдал партизанам – // каску вместе с головой!» (4) По ночам не только немцам было страшно. Однажды ночью к нам постучали: «Халимончикова Лёня, отдавай форменку!» Ночью, ночью, а не днем – ведь немцы уже были в Куцевщине. Пришли двое или даже трое, одетые в такую же форменку, какую искали…

    И на что им сдалась наша форменка? Не знаю! Может быть, окруженцы, может быть, партизаны? Не знаю. Наверно, были они при оружии, только я его не запомнила. Да и без оружия – три здоровенных мужика против одной испуганной женщины – чего им бояться? «Отдавай форменку! Куда ты ее девала? Отдавай! Где спрятала?» Мама в ответ: «Ничего я не прятала…»

    Конечно, она испугалась! Перепугалась, что они заберут ее с собой, а мы, четверо детей, без матери останемся. Испугалась мама страшно. Плохо бы кончилось, но тут кто-то еще пришел, кроме тех, что требовали форменку. Видимо, он был командиром, потому что приказал: «Прекратите сейчас же!» Пришел он вовремя, мама потом говорила: «Отгребаю землю руками, а сама чувствую: вот-вот форменки край покажется…»

    Сенки-то маленькие были совсем: 2 на 2 или 3 на 3 метра. И хотя мама нарочно начала разгребать землю в самом дальнем конце – до нужного места она дошла бы очень скоро! Стало быть, не так уж долго мама водила за нос этих «народных мстителей», однако испугаться она успела насмерть…

    Хотя мама испугалась, а лопату спрятала. Наверно, она сообразила – разгребать землю руками – это дольше, чем лопатой ворошить. Удастся время выиграть! А может быть – эта лопатка была военная, уставная – того же защитного цвета? «Знай: советская лопата – друг советского солдата!» То есть лопатка могла вызвать у немцев подозрения? И мама ее спрятала по той же причине, по которой зарыла форменку? Не знаю точно…

    «Разгребай землю, доставай форменку!» Всех нас, четверых детей, эти «народные мстители» здесь же поставили, возле стенки. Не пришел бы их начальник – наверное, они бы что-то с нами сделали. Начальник или командир? Не знаю точно. Никто никем не командовал и не управлял в это время! Кто что хотел, тот то и делал. «Сало, млеко, яйки!» Партизаны и окруженцы вымогали еду точно так же, как немцы – только не в этот раз...

    Ну вот, партизанский начальник прикрикнул: «Хватит издеваться над несчастной женщиной!» Они сразу же – прекратили задавать вопросы, развернулись, вышли вон. И никто больше про эту форменку не вспоминал. Может быть, она там и сгнила – в наших сенках. Мама была уверена, что виновата Гэлечка – та самая соседка. Соседи живут бок о бок, вредить друг другу очень удобно! Хотя мы вот – Цыбулевым не вредили, лишь дразнили их деда «мотовилом»…

    «Сынок родимый мой, словами не сказать, как настрадались мы от гадины немецкой!» (5) Во время войны все люди, а особенно – малые дети, начали болеть, ведь не было условий ни постираться, ни помыться. Условия до войны? Мылись и стирались регулярно, но главное до войны – мы же не спали в одежде! А тут что же, одетыми спали – вот и «напарили» вшей…

    Появилась страшная болезнь – кароста (чесотка), от которой многих из нас вылечили немцы. В деревне Зараковцы стояла бывшая церковь, в этом здании немцы расположили свой штаб. Немцы говорили всем взрослым больным, чтобы те шли к ним с детьми и там, то есть в штабе, давали лекарства. Чесотку вызывает чесоточный клещ. Как правило, чесотка распространяется на руках – прежде всего…

    У меня чесотка была на ногах, а у Коли – по всему телу. У меня так болели ноги, что я не могла ходить. Сначала на пальцах возникают пузыри, затем они набухают, потом лопаются, и начинается такое жжение! И легче не станет, если лопнет пузырь – это типа экземы что-то. Кожа на ногах покраснела, идти пешком я не могла…

    И в Зараковцы меня везла на коляске мама, я сидела спиной к ней, поджав ноги. Или я куда-то упиралась ногами? Не помню! Но я могла и не поджимать ног. Ростом я была – меньше всех всегда, и за партой в классе, и в строю на физкультуре. Прозвали меня «картопля» - ведь я была меньше всех, мелкой-мелкой я была, как наши картофельные клубни…

    Меня мама возила аж в Зараковцы, а Колю немцы вылечили здесь же, в Куцевщине. Они специально ходили по нашей деревне, чтобы узнать: есть ли больные, нужна ли помощь? Однажды немцы шли по улице и увидели поверх нашего забора, что лежит больной ребенок – на дворе под деревом. Сколько их было – сейчас не вспомню, но не один, это точно…

    Вдвоем или втроем немцы зашли на двор и знаками спросили у мамы: «Что случилось с вашим ребенком?» Мама тоже знаками кое-как ответила: «Коля наш болеет!» Немцы покивали головами: дескать, все поняли! По-моему, один даже достал фото: показал, что у него – тоже дети есть. Кажется, немцы тут же предложили маме полечить Колю, а она испугалась, конечно…

    Давая любое лекарство, немец первую таблетку сам глотал – чтобы мы не сомневались. Помню, что немцы лечили Колю желтой мазью и белыми таблетками. Сначала велели маме: «Натопи свою печь!» Она натопила, а немцы намазали Колю желтой мазью и засунули его в печку ногами вперед, только голова – снаружи осталась…

    Сначала Коля терпел, потом он начал кричать, тут немцы его вытащили. Руки и ноги – повисли как плети, видимо, плохо Коле стало. Может быть, тогда с ним случился первый инфаркт? Мазь, печка, таблетка – так его в первый раз лечили немцы. Потом они приходили еще, но в печку Колю больше не толкали. Только таблетки давали белые…

    А еще немцы ампутировали большой палец на правой руке у моей подруги Томочки. Гангрена? Нет, всего лишь панариций. Видимо, сначала был он небольшой. Но потом палец стал вдвое больше – против обычного размера. Потемнел он страшно, и дотронуться до него – стало просто невозможно. Уже никакого лечения там не могло быть…

    Палец разнесло так, что Томочка руку не могла опустить вдоль тела. Сразу приливала кровь,  становилось очень больно. И руку Томочка нянчила – носила только возле груди. Опять же, не родители Томочки обратились к немцам – немцы сами заметили ее больной палец. И предложили отвезти ее в Зараковцы на лечение. Кажется, там обезболивание ей какое-то делали. Точно не знаю – меня же рядом с ней не было…

    Видимо, был местный наркоз, но Томочка все равно кричала. Помню, вот она выходит: рука у Томочки забинтована, кровь просочилась через повязку. Это был именно бинт, а не тряпица случайная, самый настоящий бинт – роскошь по нашим понятиям! Позже Томочку в Зараковцы водила мать несколько раз, чтобы сменить повязку…

    И ходили они туда – всегда с кем-то вместе, по одному мы к немцам не совались, боялись очень сильно. Помню, как после войны Томочка в школе писала – зажимала стальное перо между указательным и средним пальцами, словно цигарку-самокрутку. Так же писал Борис Васильевич – наш учитель, у которого была культя вместо правой кисти…

    Немецких солдат у нас не хоронили, зато однажды схоронили советских. На краю Куцевщины всегда было что-то вроде карьера. Такой овраг имелся, где все песочек брали. Немцев он не интересовал, а вот Красной Армии оказался нужен. Помнится, нашу деревню освободили летом 1944 года. Большого боя мне не запомнилось, зато я помню погибших красноармейцев, человек 10 примерно, их похоронили в этом самом карьере. Яму вырыли неглубокую – помельче обычной могилки. Еще помню, что бойцов не положили, а посадили в эту яму…

    «Ты не плачь, не стони ты, мой маленький, // ты не ранен, ты просто убит. // Дай-ка лучше сниму с тебя валенки, // мне еще наступать предстоит». (6) Такого не случилось – одежку и обувку с них не снимали точно! Все бойцы были в пилотках и гимнастерках, в галифе и сапогах. Другое дело, форменки были выцветшие – уже не цвета хаки, а почти совсем белые. И сапоги тоже – были не в лучшем виде. Может быть, поэтому мертвецов не раздели и не разули…

    Когда их засыпали – возник бугорок, не очень высокий. В него вкопали крест – без всякой надписи. Уже после войны, в 1945-м или 1950-м, крест сменили на деревянный обелиск с пятиконечной звездой. Она была покрыта красной краской, а обелиск остался некрашеный. Звезда бросалась в глаза издалека. В 1988 году я этот обелиск так и не нашла, хотя искала его специально. Нет, не помнится мне, чтоб огоньки у той могилы блуждали. Или блуждали, да никто там их не видел – туда мало кто ходил…

    Помню, как ехали наши мотоциклы и машины грузовые, заполненные солдатами, а ехали они с востока на запад. Мы бросали солдатам цветы, а они нам кидали конфеты. Хотя конфеты были в песке, все мы с радостью их сосали. Выглядели они как цветные пуговицы – видимо, это была сахарная помадка…

    А наши цветы были многолетние – золотые шары, ярко-желтые такие, они росли в каждом огороде. Помню только наши мотоциклы и машины – ни «катюш», ни танков, ни самоходок, ни орудий советских – не помню совсем. И немецких мотоциклов, которых так много в кинофильмах и кинохронике – тоже не помню ни одного…

    «Как он выглядит теперь – этот ваш фашистский зверь?» (7) Помнится, весной 1945 года, едва сошел снег, где-то на колхозном поле был найден труп чужого солдата. Кто-то из взрослых сказал: «Это мадьяр убитый!» Автомата при нем не было, зато была на рукаве – повязка со скрещенными стрелами. Он лежал там очень долго, и никто его закапывать или хоронить не собирался…

    Затем наши пацаны посадили мадьяра, сунув ему подмышки какие-то палки не то опоры. Когда пришла жара, труп начал разлагаться, и это место у дороги все обходили стороной. Нет, мадьяра так и не похоронили, все его останки – расклевали птицы. Позже на этом месте вырос высокий куст крапивы или конопли – не помню точно…

    Помню, как у нас в хатке (в 1944 году) жило четверо пленных немцев. Их по дворам распределили, а хозяйкам поручили варить им еду. Мне кажется, долго немцы у нас жили. Несколько месяцев – не один и не два. Наша мама варила им суп, в который немцы что-то пряное добавляли, и суп становился очень вкусный. Вот тогда-то меня и покормил немец из своего котелка. Позже он подарил нашему Коле губную гармошку...

    Помню, как они спать ложились: «Отчего солдат гладок? Так наелся – и набок!» Мы-то все спали в хате, а немцы – прямо на дворе ложились. Вроде бы, они доставали из рюкзаков какие-то принадлежности. Стелили на землю какие-то мешки, что ли? Нет, точно не шинели! Я вообще немцев в шинелях не помню. Помню их только в костюмах, то есть в кителях и брюках. Не помню я, чтобы они чем-то сверху укрывались…

    Хотя ночью, даже летом, на дворе прохладно. Видимо, друг к другу тесно прижимались! Блондины, рыжие, брюнеты? Не помню я, какими они были. Помню, что на головах у них были фуражки, похожие на фуражки поляков. С высокой тульей и торчащим козырьком, кажется, даже о четырех углах. Может быть, это и были польские конфедератки? Может быть, форму со свастикой – немцам в плену носить не разрешали…

    Худые, изможденные, тощие? Истощенными немцы не выглядели, это точно! Паек им давали, и котелки у них были, точнее – манерки. Термосы как в кино? Могли быть, но я их не запомнила. Чем немцы занимались днем – этого я не знаю. Но точно помню: утром пока не поедят – со двора никуда не пойдут: «Фриштык, фриштык – юбер аллес!» (Завтрак, завтрак – превыше всего!) Мама вставала когда, немцы еще спали – на час или полчаса раньше она вставала…

    Часов в хатке не водилось, мы по петухам вставали. Но и дурных петухов – тоже ведь не водилось. Таких дураков, какие нынче есть (2012), что каждый час кричат – и не по разу. Проснувшись утром, немцы умывались. У них было очень чистое белье. Оно бросалось нам в глаза – кристально чистое белье. Почему в глаза бросалось? Потому что мы все были гораздо грязнее немцев. Они, пленники, были одеты приличней, чем мы, победители. Немцы чаще стирали свое белье? Не помню, не знаю…

    Но немецкое белье было чище, чем советское – это бросалось в глаза. Как пленных немцев в хронике показывают? Они идут страшные, во что-то замотаны их ноги, на головах их что-то накручено. Никогда я пленных немцев в таком виде не встречала! Может быть, оттого что я их только в летнее время видела…

    Короче говоря, немцы какими-то особенными были. Прежде чем «фриштыкать», немцы умывались – прямо на дворе. Помню, вот они выходят из сенок – цепочкой идут, один за другим. Проходят по двору туда, где прежде стояла рябина, а позже слива выросла. И там из ведра и ковшика, свой был ковшик у них, они поливают друг другу, умываясь до пояса. Ели немцы всегда на дворе – так же как спали – и всегда из своей посуды…

    Не помню, чтобы их гоняли на работу. Наверно, немцы помогали нам по дому. Знаю, что железную дорогу от Тимковичей до Несвижа (примерно 30 километров) выстроили пленные немцы в конце войны. Однако гоняли туда наших «гостей» или нет – этого я не знаю. Помню только, как они ели, умывались, спали. На губной гармошке – играл один немец…

    Хорошо им жилось в плену, по-моему. Совсем не так, как показывала советская кинохроника! Ну, психология у них была совсем другая в это время: «Наступали – веселились, отступали – прослезились!» (8) Они мечтали только о том, чтобы скорей домой попасть. Может быть, поэтому меня немец и на коленки сажал, и супом кормил поэтому? Потому что всей душой рвался к своим детям… 

    В этот солнечный день, 9 мая 1945 года, я проснулась от сильного шума на улице. Почему я спала днем? Потому что во сне – голод меньше чувствуешь. Мама наша говорила: «Не выежно – так вылежно!» (Не дали досыта поесть – так дайте досыта поспать!) Вот проснулась я – в хатке никого, ну я тогда – бегом на улицу, а там все радуются, обнимаются и кричат: «Перамога! Перамога! Перамога!..» (Победа! Победа! Победа!..)

    Кто-то над крышей школы повесил красный лоскут. Радовались буквально все – от малого до старого. Соседи, которые прежде враждовали между собой, сейчас горячо обнимали друг друга. Все ли враждовали? Этого я не помню. Помню тех, с кем моя мама враждовала! Рыжий – так его дразнили, он позже спрашивал в письмах из армии: «А что, собака наша ощенилась? А ты блинцы, мама, печешь? А что, коровка наша отелилась?» С этой семьей – была вражда у нас. А из-за чего – ей-Богу не знаю…

    Может быть, началось это еще при родителях мамы. Ну, случился какой-то пустяк, о нем забыли, а вражда осталась. Но в День Победы – все мы обнимались! Вроде бы после этого дня – мы перестали враждовать с той семьей. Выйдя замуж за их сына, к ним переехала Саша. Она считалась западницей и была подслеповатой. Они работали вместе – это Саша и мама наша. Саша была очень смиренная, а остальные Рыжие были очень вредные…

    Первое, что я спросила у мамы, услышав о Победе: «Мы сегодня будем спать раздетые?» И мама мне сказала: «Да, в одежде спать не трэба!» Ведь всю войну (1941-1945) почти 4  года, мы спали в верхней одежде, чтобы в случае необходимости быть готовыми, то есть одетыми для выхода. По этой причине у всех нас расплодились насекомые – и прыгающие, и ползающие: «скацуки» (блохи) и «воши» (вши)…

    Гниды не только тебя кусают в голову, они еще откладывают яйца в твоих волосах. Из них выводятся новые гниды, они же – вши, чтобы снова тебя кусать. Другое дело – скацуки, они запрыгивают на тебя, кусают, спрыгивают в сторону. В отличие от гнид – скацуки на одежде не живут, они в основном прыгают по ногам, и кусают тебя за ноги. Ты присел на лавку, скацук на тебя прыгнул, укусил за ногу, отскочил в сторону…

    Мама сразу же начала обработку одежды кипятком – несколько дней подряд. Если хоть один раз мама находила скацуков – кипятком одежду несколько раз ошпаривала. Обольет ее варом и проверяет швы: высыпались гниды оттуда или нет? Если не все высыпались – льет кипяток снова и снова. От одной обработки – блохи не выводились. Мама наша говорила: «Крепко держится – як вошь кожуха…»

    «Красной Армии метла – нечисть вымела дотла!» (9) Немцев прогнали, это верно, другое дело – их снаряжение. И в конце войны, в 1944-м, и после ее окончания, в 1945-м, дети часто находили что ни попадя: оружие, боеприпасы, амуницию. Однажды мы с Колей нашли какой-то ящик, помнится, был он деревянный – с разными кнопками и цифрами внутри. Он лежал, спрятанный под кустом возле какого-то забора, а мы с Колей – притащили его в хатку…

    Мама наша приказала: «Унесите туда, откуда принесли!». Мы так и сделали, и ничего не случилось, слава Богу. А вот Коля Рахелев, друг моего детства, однажды нашел мину, стал разбирать ее и подорвался насмерть. Вообще-то мины находились часто. Вот как-то раз пацаны играли где-то около деревенских могилок, что начинались от крайней хатки, была это, кажется, хатка Кузьмовых. Меня самой там не было, мне это кто-то позже рассказывал…

    Если идти из Куцевщины, то после могилок – стояло одно строение, и хатка не хатка, и сарай не сарай. А поле колхозное начинались – уже за этим строением. Помнится, поле было уже сжато, а прежде там росло жито. Именно там прятались мы, едва услышав крик: «Дети, в жито!» И в этом строении – лечили колхозных лошадей, лечили тоже – от чесотки, лошади ею болеют так же, как люди. Коня там сначала подвешивали (чтоб он не брыкался) а затем мазали – той же желтой мазью...

    Так вот, однажды пацаны сначала играли на сжатом поле, а потом зачем-то пошли к этому строению. Может быть, они пошли случайно, а может быть – всех остальных туда зазвал самый рослый пацан. Мама наша говорила про таких: «Сам вырос до неба, а дури – як треба!» Ну и по пути – пацаны нашли эту мину, и хотя их было много, но мину в руки – взял только Коля…

    Видимо, Коля задел взрыватель. Говорят, был грохот там страшный, но мы в деревне – его не слышали совсем. Все пацаны сразу же разбежались, а Коля – ведь он же мину в руках держал – Колю разнесло в куски. Вскоре кто-то из пацанов прибежал на двор к Рахелевым, и родители Коли пошли его искать. Говорили люди потом: «Рука лежит отдельно, нога лежит отдельно!» Противотанковая мина? Может быть! Точно помню: кроме Коли, никто из пацанов не пострадал…

    И помню, что лицо ему – сложили из многих кусочков. Это уже в гробу он лежал, и я смотреть туда боялась. Да и взрослые говорили мне: «Ты рады не даси (тебе не хватит мужества) – ты лучше не смотри!»  Гроб у Коли был не крашеный, просто из дерева – сосновый, наверное. Бабушку Прузыну чуть позже – в таком же точно гробу хоронили. Ни венков, ни цветов у гроба Коли я не помню. Помню, что все вокруг горько плакали…

    Было Коле лет 6 тогда – как и мне в 1945 году. Кажется, гроб от хатки Рахелевых до самой могилки несли на руках. Не помню вообще, чтобы гробы возили во время похорон – могилки-то рядом были совсем! Помню еще, играя в «килу» (ударение на «у») мы вырезали в земле прямоугольники, и там нередко находились патроны. В костер их бросать? Может быть, патроны в пламя бросали – но не при мне…

    «Бей врага! Над твоей головою // вьется русского знамени шелк. // Каждый недруг, убитый тобою – // это Родине отданный долг…» (10) Однажды, играя в войну, мой брат Коля и два его друга передушили больше 10 утят, похоронили их во дворе у Миши Ганина, после чего поставили самодельные крестики над свежими могилками. И хозяевам утят позже было сказано: «Это были немцы, а не птицы! А мы – красноармейцы, мы их поубивали и в землю закопали…»

     

    Примечания

    (1) Плакат П.Соколова-Скали (1941).

    (2) Плакат А.Радакова (1941).

    (3) Плакат А.Апситиса (1919).

    (4) Плакат Кукрыниксов, стихи С.Маршака (1941).

    (5) Плакат Ф.Антонова, стихи В.Лебедева-Кумача (1943).

    (6) Стихотворение И.Дегена «Мой товарищ, в смертельной агонии…» (1944).

    (7) Плакат В.Дени (1943).

    (8) Плакат Н.Долгорукова и Б.Ефимова (1942).

    (9) Плакат В.Дени (1943).

    (10) Стихотворение В.Инбер «Бей врага!» (1942).

     

    Окончание следует...

     




    Категория: Мемуары | Добавил: kb (01.02.2015)
    Просмотров: 1368 | Комментарии: 6 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика