Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 734 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1496 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (3)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1234 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1199 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1215 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1303 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1424 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Шаржи С. Алексеева [1]
Художественная антропология [2]
Читаем Нобелевских лауреатов [8]
Словарь любви [9]
Православная книга [12]
100 книг, которые потрясли мир [1]
Алгоритм жанра [0]
Бриллиантовый век [21]
Два берега [17]
Музей книги [6]
Территория света [5]
Литосфера [5]
Художественная гипнология [2]
На слуху [6]
Портреты [5]
Поэт представляет поэта [1]
Музыка твоей души [4]
Странные литературные чтения [4]
Любовь замечательных людей [2]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 11125 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7761 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 5876 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5403 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4600 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3253 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5403 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3311 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3609 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2747 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1114 | 3 | 55
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1425 | 0 | 79
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1504 | 0 | 96
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1477 | 0 | 140
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2142 | 0 | 379

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (51)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (27)
  • Даун (25)
  • Липовый дождь (22)
  • Я у Ваших ног (21)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 118

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8713
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 690
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Авторские проекты журнала » Портреты

    Сергей Эсте. Всё из простого. Милла Синиярви


    Чем больше вчитываюсь в написанное Миллой, тем больше поражаюсь – ну, нет там ничего экстраординарного, что обычно пишут для привлечения внимания читателей, ищущих что-нибудь эдакое: или совершенно сногсшибательные факты, или прелесть многогранных сложных образов, выраженных неординарными словами. Ну нет. А оторваться от чтения сложно. Причём, и это ещё один феномен – её прозу можно читать с любого места, возвращаясь зачастую к началу или забегая вперёд – ты всё равно там, окружённый совсем простой обыденной речью, не ищущей фокусов, но постоянно в фокусе интереса и сопереживания.

    Я, как обычно, почти ничего не скажу о самой Милле, кроме того факта её биографии, что прожив значительное время рядовой жизнью советского человека, она вдруг оказалась в Финляндии. Может, именно поэтому в её творчестве так много о том месте, где сейчас она познаёт мир с совсем другой точки зрения. И это другое совсем непохоже на то, что мы знали из книжек. А изредка безумно похоже на то, что находим иногда в потаённых уголках собственного сердца.

    Наверно, это и есть самое главное в творчестве вообще. И даже не наверно, а именно это и является критерием подлинности творчества. Подлинное творчество – это всегда нечто, пропущенное через собственное сердце и душу. Конечно, это условие совсем не единственное. Любое детище человека совсем не обязательно становится произведением искусства, для этого необходимо ещё очень многое: талант, мастерство, умение разглядеть нечто важное или прекрасное, но без этого условия подлинности нет вообще. А про подлинность я и заговорил именно потому, что читая работы Миллы Синиярви, никогда не сомневаешься в истинности происходящего, о чём бы она ни писала.

    Да, проще всего это понять в тех рассказах, которые основаны на личных впечатлениях, как например, в её Карельском цикле. Только впечатления впечатлениями, но мнится мне, что вам, как и мне самому – никак не разобраться, что же здесь было прожито самой Миллой, а что является её впечатлением от рассказа других или её фантазией, основанной на реальных фактах.

    Пожалуй, с этого и начнём. Итак, рассказ «Русское письмо» из Карельского цикла. Рассказ очень простой – и о грустном, о похоронах. Но вот читаешь самую простую историю встречи крестьянки с тем, с кем встретиться пришлось в разгар страшной войны, и вдруг понимаешь, что ничегошеньки-то мы не знаем о той войне. Она ведь не только на полях сражений прошла и не только в героическом тылу и в лагерях смерти, а ещё там, куда наши книжки приводить и не думали. И вдруг оказывается, что люди остаются всегда людьми. И вдруг становится сложно разделить людей непонятной чертой на «наших» и «не наших». И почему-то вспоминаются забытые страницы ненаписанной книги истории. И понимаешь свою беспомощность. И совершенно не знаешь, что же со всем этим делать, как исправить несправедливость. И думается совсем не только о той истории, и не знаешь, куда и кому положить цветы.

    А мы уже абсолютно в другом месте. Мы – это он, совсем ещё мальчишка из «Обручального кольца». Конечно, я не собираюсь пересказывать вам рассказ, да и зачем, ведь вам будет не оторваться от слабеньких рук мальчика, от его завороженного взгляда на красивую молодую женщину, от нежных и чистых чувств человека, которые он пронёс через долгие годы нелёгкой жизни. И вы ничего не поймёте, что было до, и что будет потом, и возможно, даже запутаетесь в определении для себя, кто есть кто, и что же из всего получилось, но это вдруг становится совершенно неважным. Только лёгкое очарование и тонкая грусть будет сопровождать вас ещё долго.


    «Никогда я не был на Босфоре,

    Ты меня не спрашивай о нем.

    Я в твоих глазах увидел море,

    Полыхающее голубым огнем…»

     

    Вот и я никогда не был на Босфоре, и вообще нигде восточнее Бугульмы, А что же манит туда? Может, древние гены? Что они помнят? Может потому и Миллу заманило? Или это действительно семейные предания? Если честно – мне никогда не разобраться, где у Миллы черта между реальными событиями и художественным вымыслом. Да и зачем разбираться, если ей веришь? Если веришь во всё то, что она пишет. А Восток в её рассказах завораживает. Похож ли он на то, что действительно существует, я не знаю. Помогите мне пожалуйста, расскажите мне о ночи в песках, о запахе воды, о незнакомых мне звуках, о людях. А ещё расскажите мне о любви, есть ли она там, и такая ли, как в рассказе Миллы «Голубая роза»? Чарующая, странная или вдруг остающаяся в руках молоденькой мечтательницы насмешкой тех, кого не поминают к ночи? Не знаю…

    А ещё мне хочется рассказать вам о времени, к которому долго ещё будут возвращаться мыслящие и пишущие люди. Именно с начала прошлого века всё завертелось кутерьмой на огромной территории Российской Империи, сорвало завесы, людей, воистину разрушило старое, а что-то взамен не достроило. Может, именно потому возвращаемся туда мысленно, изучая корни наших проблем, как психолог ищет причины человеческой неустроенности в детстве. Вы спросите, почему я остановился именно на рассказе об Агабекове, «Иголка в стоге сена»? Возможно, вы скажете, что историю делают рассуждения вождя около глобуса? Ничего подобного. Историю делают тысячи и миллионы, порой совсем не задумываясь о судьбоносности и совсем не выходя из повседневных дел, и тех, которые наваливаются неотвратимостью…

    Но я, конечно, схитрил, сам-то рассказывать не буду – зачем мне что-то говорить, когда это великолепно и захватывающе сделала Милла Синиярви простыми словами, которые только одни и способны проникнуть в человека, впитаться в его кровь и передать потом нечто тем, кто будет жить после нас.

     

    Вам удивительно повезло – вы прикоснётесь сейчас к творчеству прекрасного мастера, к творчеству Миллы Синиярви.

     

    Многая ей лета и новых работ!

     

    Работы Миллы Синиярви:

     

    Русское письмо

    http://proza.ru/2003/08/28-56

     

                Обручальное кольцо

    http://proza.ru/2007/05/30-03

     

                Голубая роза

    http://www.proza.ru/2008/10/23/561

     

                Иголка в стоге сена

    http://www.proza.ru/2008/08/24/440


    Русское письмо

    Мы подъехали к старинному финскому хутору. Желтело ржаное поле, раскачивались огромные сосны. Столетние роскошные ели охраняли избушку. Она была совсем обветшалой. Старая краска стен имела бордовый оттенок, слоилась и распылялась от ветра. Неухоженная крыша в нагромождениях мха и битой черепицы казалась сердитой, как будто насупилась от обиды. Лужайку перед домом запрудила почерневшая листва от берез и рябин, смешанная с прошлогодним снегом. Ветки древнего крыжовника опустились до земли, образуя неприветливые заросли длинных побегов. Престарелые рябины вопросительно уставились на нас, чужаков. Здесь жила Кайса. Она умерла в жаркий июльский полдень, старое сердце не вынесло зноя и духоты.

    От Кайсы остались толстые альбомы с фотографиями и сотни поздравительных открыток, черная лаковая сумочка, изящное портмоне с мелочью, страховые и банковские карточки, рецепты, тонкие кольца, часики, золотая цепочка. Длинные белые волосы запутались в ней, и я не рискнула прикасаться, осторожно положив назад, в сумку.

    Покойница не имела семьи, ее имущество перешло к нам, близким родственникам. Среди прочего был и обычный полиэтиленовый пакет, завязанный узлом. Мне пришлось его открыть. Там оказались кожаные туфли без каблука, черные атласные чулки, шелковые панталоны, комбинация с кружевами, корсет телесного цвета с многочисленными крючками и кнопками, легкая шерстяная юбка и вязаная кофта. Вещи находились в идеальном порядке, видимо, заранее куплены для смертного случая.

    Размышляя о владелице этого добра, я чисто механически примерила ажурную кофточку Кайсы. Опустила руки в карманы и вдруг обнаружила аккуратно сложенную плотную бумагу. Велико же было мое изумление, когда обнаружила русские буквы! Они прекрасно были видны, хотя бумага пожелтела от старости и протерлась на местах сгибов. Четкие буквы, выписанные старательно химическим карандашом, заговорили вдруг и открыли тайну. Вот что поведало письмо:

    24 июля 1944 года

    Драгоценная хозяюшка, чужестранная любовь и жена моя!

    Когда Вы проснетесь, меня уже не будет в этом доме, приютившем и согревшем несчастного пленника. Я успел сорвать для Вас полевые цветы, они еще хранят капли росы и моих слез. Я должен уйти, счастье мое, чтобы не причинить Вам зла и не отплатить черной неблагодарностью за Ваши гостеприимство и подаренную любовь.

    Оставляю Вам 20 марок. Это все, что я смог заработать на сенокосе у Пекки.

    Целую Ваши руки, прощайте!

    Ваш русский постоялец.

    приписка на полях:

    знаю, что Вы не прочтете это, ну что же – молитесь за меня! Дай Бог, встретимся на том свете и поговорим на каком-нибудь общем языке.


    * * *

    Поплакав от души, я вспомнила, что Кайса иногда смотрела на меня как-то странно, как будто с мольбой или вопросом. Но наши визиты в дом престарелых, где она жила последние несколько лет, были такими спешными и формальными. Они были всегда по пути на дачу, которую Кайса оставила нам. Мы отказывались от кофе, сваренного для нас, ссылаясь на различные причины. В день ее именин привозили красиво упакованные васильки, незабудки и ромашки. Кайса не любила «благородных» цветов. После разговора ни о чем мчались дальше. А она подолгу сидела в холле, качаясь в кресле и грустно глядя нам, вероятно, вслед.

    Прошло время, я прочитала воспоминания маршала Маннергейма, где он рассказывает о русских пленных на территории Финляндии во время войны. Чтобы спасти их от голода и болезней, маршал отдал распоряжение разрешить некоторым русским работать в качестве батраков на хуторах. Пленным было запрещено появляться в общественных местах, уходить из дома надолго, но как однажды проговорилась Кайса, русские посещали танцплощадки, отправлялись в город за продуктами! Были и романы вопреки войне. Но уже в конце 44 года пленные опять оказались в лагерях, и, как мы знаем, почти все были репрессированы у себя на родине.


    * * *

    Я впервые присутствовала на лютеранских похоронах, когда провожали Кайсу в последний путь. Белый гроб был закрыт. Пастор читал псалмы. Звучал орган, дети пели об ангелах, которые уже ждут Кайсу. Сидящие на широких скамьях тоже пели, уткнувшись в розданные книжки с текстами. Чинно и торжественно возлагались венки на помост, где стоял гроб. Когда дошла очередь до нас, я нащупала плотную бумагу в кармане, шмыгнула заложенным носом и пошла самой последней. Тихо, чтобы никто не видел, я вложила письмо в наш венок полевых цветов, украшенный синими и черными лентами.

     

    Обручальное кольцо

     

    1

    Нас, мальчиков приюта, поставили в ряд для отбора. Монахини совещались: этот мал, тот слаб, икону не донесет. Я оказался слишком высоким, переростком. В конце концов выбрали Костю: его родственники часто наведываются в обитель и щедры на подарки.

     

    Однажды в воскресенье семейство Храбровых приехало на литургию. Все воспитанники уже находились в храме, откуда в сопровождении монахинь должны были отправиться на обед. Я сидел один в дортуаре и мучился от воспаления десны. Вдруг дверь отворилась, и вошла дочь Храброва.

     

    Пожалуй, это было самым ярким впечатлением моей не избалованной соблазнами жизни. Как сейчас вижу красавицу с длинной светлой косой со вплетенной алой лентой, розовыми пухловатыми губами и ярко-синими глазами. Я не мог отвести глаз с девичьей фигуры, впервые взволновавшей меня. Вошедшая присела на железную койку, покрытую ветхим войлочным одеялом. Девушка увидела мою распухшую щеку и дотронулась рукой; у меня навернулись слезы от счастья. Меня ведь никто не гладил, не трепал за волосы, не ласкал! Я рос без матери, а сестры сами изнывали от суровой монастырской жизни, мы с ними и не общались почти.

     

    Девушка спросила, желаю ли я нести икону на ее свадьбе. Я смутился, покраснел до корней волос. О такой миссии я и не мечтал! Но ведь монахини уже выбрали Костю, и я еще больше зарделся. Красавица моя всё поняла и добавила: «Я знаю, о чем ты думаешь, но мы хотим, чтобы нес икону ты. Если ты согласен, я объявлю игуменье». Вдруг ее лицо сделалось озорным. Девушка стянула с пальца колечко – светлый ободок с камешками небесного цвета. «Хочешь примерить?». Я замотал головой. Тогда она молча взяла меня за руку, надела свое кольцо и приказала прийти через неделю к ним на примерку костюма, который будут шить для меня.

     

    В дом Храбровых меня отвезли на лошади. Я бы мог и сам дойти, но не знал дороги. Швея сняла мерки. Потом был ужин. Никогда в жизни не пробовал таких деликатесов: филе селедки в маринаде, семга малосольная и грецкие орехи на сладкое! Из напитков был крюшон. А ведь я, кроме жидкого монастырского чая и воды из колодца, ничего и не пил. Сам хозяин, господин Храбров, заговорил со мной, расспрашивая о родителях. Он подошел к заграничной машинке с трубой и круглой пластинкой, повернул рычажок, и послышалась песня. Хозяин приподнял меня за подмышки, чтобы я смог заглянуть в раструб, но там никого не было.

     

    В среду я уже сам пешком добрался до дома Храбровых на примерку. Я волновался, когда надевали на меня белое одеяние, боясь поднять руку, чтобы не дай Бог не разошлись швы.

     

    В день венчания с утра меня бил озноб страха. Настоятельница пошутила, сказав, что у меня лицо бежевого цвета, как моя одежда.

     

    Из усадьбы мы отправились в Териоки на лошадях, разубранных лентами. Перед храмом на меня надели вышитую золотом накидку и дали икону Спасителя. В церкви служка забрал ее у меня и унес к алтарю. Венчание длилось долго. Торжественность обряда никого не оставила равнодушным. Я забыл о своем волнении; казалось, что сегодня мой самый светлый день.

     

    Я изо всех сил старался держаться поближе к венчальному кругу, чтобы видеть все. Вот моя невестушка стала первой на ковер, взглянула на жениха, когда подняли над ними венцы. На пальчике у ней сверкало точно такое же колечко, какое она надела на мой палец. Я не сводил глаз с невесты и преступно мнил себя рядом с ней. Да простит меня Господь, мое бедное сердце не забыло того былого волнения и поныне!

     

    Когда хор певчих замолк, свечи замерцали прощально, любопытная толпа двинулась к выходу, мне опять вручили икону, и мы направились в какой-то зал. Жених оказался лютеранином, и молодых обвенчал вторично полковой пастор.

     

    Потом всех вместо шампанского угощали лимонадом. В двадцатые годы на Карельском перешейке был объявлен сухой закон. В бокалах булькал напиток розоватого цвета. Госпожа Храброва сказала, что мне не надо поздравлять молодых, и потому бокал мне не полагается. Но я помнил обращенную ко мне улыбку невесты, когда она приходила в мою спальню. И я упрямо направился в общую очередь, получил свой лимонад и подошел поздравить новобрачных. Она, раскрасневшаяся, как розан, взяла мою ладонь в свою и долго держала, смеясь.

     

    На обратном пути свадебный поезд мчался вдоль Финского залива. На повороте наша повозка опрокинулась, мы упали в снег, но, слава Богу, никто не расшибся.

     

    В то время нас с братом переселили в отдельную каморку. Мы уже спали, когда вошла монахиня сестра Агата. Она приказала мне подняться с постели и устроила допрос, где гостинцы. С ее слов, я должен был привезти угощения для всех ребят. Но я не осмелился просить, когда был в доме у Храбровых, мне было достаточно происшествия с лимонадом. Монахиня рассердилась и, уходя, влепила мне подзатыльник. Видимо, не из-за конфет, а потому, что ее протеже в икононосцы был отвергнут.

     

    С этим любимчиком сестры Агаты мы работали в лесу. У нас была большая двуручная пила: с одной стороны держал я, а с другой мой напарник. Сестра Агата приводила нас в лес и указывала дерево, которое надлежало срубить. Однажды она выбрала очень старую ель, толстую, с широкими ветвями. Через полчаса работы мы начали ее валить. Но огромное дерево застряло между рябинами. На морозе, с дырявыми рукавицами на красных руках, мы распиливали ствол на части. Пила все время заедала. Пришлось топором рубить ветки, бегая по стволу, как белки. Общее дело сдружило нас с Костей, и он перестал на меня дуться.

     

    2

    Барышня моя отыскала все же несколько «счастливых» клеверков с четырьмя лепестками. Она, как сокровище, снесла их в свою комнатку, спрятала между страниц книги и с довольным видом явилась к чаю.

     

    За столом мы заговорили о том, что, выпивая свою чашу, нужно ли знать, какую чашу пьют другие? Судьба столкнула разных людей здесь, за одним столом, так отчего же не узнать о чаше каждого из нас?

     

    Старый водовоз вдруг разговорился первым. Он стал рассказывать о своем товарище, умершем от того, что «убился», спускаясь по обледеневшей черной лестнице, неся тяжелый бидон воды. Поначалу не очень-то и удобно было слушать господам и их детям про петербургские черные лестницы с густыми клубами пара, с запахами сырой гнили, гари, капусты и прелой овчины. Мы сидели в светлой и теплой горнице, вокруг стола, покрытого белой скатертью, с большим медным самоваром.

     

    Но Петербург, оставшийся для многих из нас в прошлом, вдруг самым мистическим образом явился в нашу компанию. Барышня вспомнила парадную лестницу в доме своей дальней родственницы. В нем она гостевала в пору молодости по зимам. Там она была своею, ведь ей все равно было, где жить. Наверное, если бы не революция, так и чередовалась бы размеренная сезонная жизнь: летом в Териоках, зимой в Петербурге. И никогда бы она, барышня, не состарилась.

     

    Водовоз все не мог забыть грязных лестниц, по которым приходилось таскать ему воду. Ступени, заплесканные смерзшеюся в сосульки водою, были страшно скользкими. Казалось бы, давно бы надо выбросить из головы, забыть все самое страшное, но ему по сю пору снятся болезненные вздохи, раздающиеся в темных колодцах лестничных пролетов. Когда водовоз поднимался по лестнице с наполненным до краев бидоном, веревка елозила по натертой до крови шее, но он слышал не только свои шаги. На площадке между этажами наткнулся он на человека, сидевшего на окне. Худенький, светлорусый, лет тридцати. У ног его лежала огромная оледенелая веревка...

     

    Старик рассказал, как его товарищ упал на скользкой лестнице. Ноги подкосились, сил не хватило удержаться, ушибся так, что вскоре и помер. Дети слушали притихнув, господа тоже не перебивали. Барышня вдруг зарыдала.

     

    Я тоже вспомнил одну смерть. О ней мне поведал игумен Павел. Когда он был молодым священником, его позвала в один из петербургских подвалов артель работников соборовать их товарища. Под окном, украшенным фантастическими сталактитами сосулек, возле стены с заиндевелой плесенью лежал умирающий. На его лице застыло выражение отрешенности, возвышенного страдания, которое обычно бывает у тех, кто отходит в мир иной.

     

    Он медленно открыл глаза, обвел присутствующих, стал вглядываться в лицо отца Павла, словно силясь разглядеть кого-то. Высвободив с чрезвычайным усилием руку из-под тулупа, протянул ее. На пальце блестело обручальное кольцо. Кто-то из артельщиков, стоящих рядом, подал ему руку. Но умирающий затрепетал весь, силясь что-то сказать. Он указывал рукой в небо, а глазами на кольцо. И отец Павел понял: он снял с руки страдальца обручальное кольцо. По лицу умирающего пробежало что-то, подобное тени. Он стиснул медный крест на груди, из его глаз выкатились две слезы, крупные, как две жемчужины.

     

    «Есть ли у него жена?», – спросил отец Павел, когда все кончилось. «Да, в деревне, с малыми детями, голодают, поди», –  ответил кто-то. «Так вот им кольцо!», – священник достал из кармана ассигнацию, только что полученную от артельщиков, завернул в нее кольцо и отдал товарищу покойного.

     

    ***

     

    Проходя через кухню, я бросил задумчивый взгляд на самовар. Медный богатырь все кипел. Полымем пылало его гневное жерло. Клубом клубился пар, белым ключом бурлила вода...

     

    Я вернулся к себе и долго рассматривал небольшое кольцо с камнями цвета незабудки. Его я хранил в платке и не расстался с моим сокровищем даже в самые голодные и лихие годы. От солдата, прибывшего на побывку в деревню, я узнал, что муж моей невесты погиб во время Зимней войны, защищая Финляндию. Дочь Храброва я больше не встречал и не слышал ничего о ее судьбе.

     

    Голубая роза

     

    «Что это такое –

    «Голубая роза?»

    Это роза, которая

    никогда не краснеет».

    Эпиграф к выставке «Голубой розы», состоявшейся в Москве в 1907 году.

     

    «Я в море уходил

    и там земное счастье

    навеки погубил»

    Из поморской песни

     

    В тот год, когда родилась наша бабушка, Ольга Александровна Якимовская, ее будущему мужу было уже двадцать два и он участвовал в знаменитой выставке художников, которую организовал журнал «Золотое руно». Современные критики называли картины, помещенные на выставке, уродливыми кривляньями, галереей истерических воплей. Это искусство, по мнению критиков, выражало логику кошмарных снов. На самом деле искусство декадентов предвосхитило события кошмарного двадцатого века.

    – Ты спрашиваешь о моем отце? Я его не видела. Мать рассказывала очень много о своей личной жизни, – говорила бабушка Милла.

    – У вас были такие доверительные отношения? Моя мать не делилась со мной воспоминаниями. А ведь очень бы хотелось услышать историю частной жизни из первых уст, – я отложила в сторону свои бумаги и приготовилась слушать.

    – Трудно передать «историю частной жизни», тем более, если это касается тебя впрямую. Я просила мать написать роман, но она предпочитала воспитывать меня историями из собственной жизни. Ей казалось, что она подает пример личной судьбой. Но ведь мама фантазировала, и мне трудно отделить реальные события от придуманного.

    – Бабушка, ведь так и слагаются семейные легенды!

     

    Отцу было 39 лет, когда он встретил мою мать. Илья Сергеевич годился в отцы семнадцатилетней Оле. По роду службы он не имел морального права строить планов в личной жизни. Как поняла мама, он был военным корреспондентом и все время находился в разъездах. Отец был государственным человеком. В 37 году он пострадал именно из-за этого. Илья Сергеевич вырос в Средней Азии и очень часто находился в Иране. Мать сказала: «Илья, я люблю вас, я буду делать все, что вы захотите, никогда ни о чем не буду спрашивать, потому что чувствую, что вы заняты чем-то страшно важным и секретным». Знаешь, Людочка, у меня до сих пор в ушах мамины интонации.

    – Бабушка! Какая классная романтическая история, в наше время не хватает задушевности, продолжай в том же духе, – подбадриваю я рассказчицу.

    …Почему семнадцатилетняя девушка потянулась к сформировавшемуся мужчине? Возможно, его ласковые, внимательные глаза напоминали отцовские. Может быть, состоятельность Ильи Сергеевича сыграла немаловажную роль. Как бы то ни было, но роман их начался… Влюбленные сидят на скамейке в садике. Солнце укоротило, а потом совсем убрало тень, укрывавшую беседующих. Был полдень. Илья поднялся. «Ну, пора уйти в тень. Да и вообще, к сожалению, мне скоро придется уехать». «Так мы сейчас расстанемся?», – с тревогой спросила Оля. «Если бы знали, как мне это трудно, безусловно, гораздо труднее, чем вам», – горячо вырвалось у него. Помолчав минуту, он предложил: «Хотите, пообедаем вместе, а потом я вас привезу обратно». «Конечно, хочу!». Заперев все двери, они вышли на улицу. Илья повернул направо. «Там, за углом, стоит моя таратайка». Оля увидела небольшой, но солидный автомобиль с широкими, высоко стоящими колесами, со слюдой вместо стекол. «Красотой моя машина не блещет, но это выносливый и бесшумный зверь. И по горам, и по пескам, и по колючкам передвигается смело, как верблюд. Поедем в мой дом. Мой постольку, поскольку что-то вообще может быть моим. Все мое – мое на короткий момент. У меня есть друг и помощник – узбек. Зовут его Алимджаном. Это человек, с которым я бываю чаще всего. Тоже на момент». Оле очень хотелось спросить его, может ли она тоже быть его «на момент», но это звучало бы двусмысленно. Они выехали из Самарканда, и потянулись светлые, почти белые песчаные холмы. На голубом горизонте вставали очертания дальних гор. Прозрачный, почти лишенный влаги воздух делал четкими малейшие детали. Знойная тишина распростерлась над безграничной ширью. Илья молчал, Оля не могла справиться с нахлынувшими сомнениями и страхом. Девушка почувствовала, что сейчас решается ее судьба. Ольга обратилась к своему ангелу. Он представлялся ей огромной золотой бабочкой. Если ангел-бабочка садился на плечо, значит, у Оли все будет хорошо. Если бабочка вспархивала и улетала, значит, нужно остерегаться. Как сейчас: на место ангела уселся насмешливый и злой шайтан – черный человек с копытами и с красным петушиным гребнем на голове. Сквозь марево проступали очертания завернутых с головы до ног в белую материю духов. Духи плыли вслед за автомобилем, но не теснили его, как джины. Эти же существа, немного похожие на мертвых людей, прыгали на одной ноге и пересекали дорогу, мешая Илье ехать. Оля вздохнула с облегчением, когда автомобиль приблизился к маленькой деревне, с шапками темной зелени за высокими стенами. Проехав по узкой улице, машина остановилась перед одним из заборов, ничем не отличавшимся от других. Оставив авто под стеной на улице, Илья открыл дверь, приглашая жестом следовать за ним. Вошли во двор. Пруд, осененный деревьями, двухэтажный дом, европейский, но с плоской крышей. Встретил их Алимджан. Илья пожал ему руку и представил Оле как своего друга. Вошли в дом. Внизу, в большой столовой, был накрыт стол. Два прибора. Вдоль окон, в пестрых керамических кадках, стояли цветущие олеандры. Плоский книжный шкаф с томами в кожаных переплетах. На стенах картины в восточном вкусе с декадентскими декорациями. Оля принялась изучать загадочные сюжеты. Она успела разглядеть пантер, женщин с пестрыми тканями. На пороге появился молодой перс в белом халате поверх белых полотняных брюк. Низким поклоном приветствовал он Илью. Тот что-то ему сказал по-арабски. «Хамид не говорит по-русски», – объяснил Илья. Он показал Оле ванную комнату, где она могла бы освежиться с дороги. Белая низкая ванна, умывальник с большим стенным зеркалом. Огромный эмалированный бак с краном. Вода из арыка? Флаконы с одеколоном на белой полочке. На вешалке – два мужских халата. Этот, синий, Ильи, подумала Оля и приложила к нему лицо. Легкий запах табака и одеколона – запах Ильи. Другой, желтый, гораздо меньше, - наверное, Алимджана. Вернувшись в столовую, она увидела, что поставлен третий прибор. Сели за стол. Украдкой время от времени взглядывала Оля на Алимджана. Держал он себя непринужденно, спокойно. Маленькие черные глаза глядели располагающе – прямо. Окончив московский юридический факультет, он владел русским языком безупречно. Говорили об интересных результатах недавних раскопок, о новой системе арыков, которая будет проводиться. Ели баранину с рисом, сильно наперченные, но очень вкусные овощи в томате. Потом пили кофе с целым блюдом неведомых Оле сладостей. После обеда Илья показал Оле дом. Три комнаты внизу и три наверху. «Вот моя келья», – сказал он, когда они поднялись наверх и вошли в почти пустую белую комнату. Узкая кровать, большой письменный стол, книжный шкаф. «Вторая спальня для гостей, но гостей не бывает, потому что не бывает и хозяина». Низкая тахта с целой горой пестрых подушек. Много комнатных цветов. В простенке овальное зеркало в серебряной резной раме. Дамский низенький письменный стол. Третья комната – более чем келья, одиночная камера. Кровать, стол, стул. Здесь иногда ночует Алимджан. Но он предпочитает спать внизу, на веранде. Поднялись на крышу. Крыша похожа на иллюстрацию для сказки из книги «Тысяча и одна ночь». На полу персидские ковры, на тахте подушки всевозможных форм и размеров. Серебряная, ручной работы восточная посуда на низком столике. Растения чудесных оттенков и причудливых форм. «Наверное, ты не знаешь – это фруктовое деревце дает плоды, которые называются хурма. Хочешь попробовать?». Илья протягивает диковинный плод, по форме похожий на помидор, по вкусу вязкий, но содержимое его, вроде киселя, Ольге нравится. Она облизывается: «Сладковатое лимонное желе!». Положив несколько подушек в тени этого деревца, Илья предложил сесть, сам же лег на ковер на спину. «Японцы называют эти фрукты «плод из плодов» и очень любят лакомиться в свежем, а особенно в сушеном виде», – сказал Илья, но по отрешенному взгляду Оля почувствовала, что он что-то обдумывает, и замолчала. Так прошло в полном молчании много, много минут. Илья сел и повернул к Оле улыбающееся лицо: «К сожалению, через три часа я должен быть далеко отсюда». Губы его улыбались, а глаза были сосредоточены. Он поднялся. Вскочив с подушек, Оля положила руки на его плечи. «Илья, я не могу вас оставить. Я люблю вас и буду ждать всю жизнь!»…

     

    – Бабушка, ты что, плачешь? – вижу, как моя сказительница утирает украдкой навернувшиеся слезы.

    – Ты знаешь, внученька, бес меня путает. Так вот и вижу его, лукавого, вон, за шкаф спрятался. Гляди, выглядывает – топорщит усики, как майский жук!

    – Почему майский? – я улыбаюсь. Мне хочется, чтобы бабушка отбросила свои предрассудки и продолжила настоящий женский роман, со слезой в голосе, с душевным трепетом.

    – Ты знаешь, рассказ матери о той страсти, погубившей ее душу, ранил и меня. Я уже с детства знала, что любовь между мужчиной и женщиной всегда заканчивается болью и страданиями. Земное счастье, одним словом.

    – Бабушка, но ведь и ты любила, ты же не всю жизнь была такой? – возмущаюсь я.

     

    …Когда девушка объясняется в любви первой, ее можно простить, как простил свою Татьяну Пушкин. Если мужчина принимает девичью любовь и распахивает свое сердце в ответ, происходит в мире что-то важное. Это состояние, которое испытывают влюбленные, повторяется у всех поколений и известно каждому, кто любил. Если о нем знают все, то оно существует помимо нашей воли, помимо нашей воли и исчезает. Когда быстрым, горячим движением Илья обнял Ольгу и прижал к себе, а потом нежными, короткими поцелуями покрыл глаза, щеки, лоб и волосы, моя мать уже не принадлежала самой себе. Неловко, неумело поцеловала она его в губы. Ну а дальше произошло то, о чем люди, грешные и беспомощные, вспоминают всю жизнь, благословляя или проклиная этот момент. Некоторые сравнивают его с мгновением, когда лопается внезапно натянутая струна. Первый долгий поцелуй называют полетом или бесконечностью. Наверное, так оно и бывает: у влюбленных свой отчет времени. Но вернемся к Илье и Ольге. Молча, прижавшись друг к другу, они спустились по лесенке. Илья взглянул на часы. «Девочка моя, я не буду долго отсутствовать. Надеюсь вернуться к десяти часам. Хамид сделает тебе постель. Устанешь - ложись. Вернувшись, приду тебя поцеловать». Оля взяла его руки и приложила к пылающему лицу… Калитка захлопнулась. Раздался звук заработавшего мотора, и девушка услышала, как покатилась машина по мягкой, белой пыли улицы. С тяжелым сердцем направилась Оля к дому и, задержавшись у пруда, села на его край. Почему Оле так страшно за этого человека? Или это страх за ее, отныне на моменты поделенное счастье? В доме зажглись огни. Алимджан вышел на веранду. Постоял и тихо приблизился к пруду. «Приятный час, правда? Жара спала, воздух стал свежим». Помолчал. «Пойдемте кушать, Хамид сделал превкусные блины. Вы любите икру? Она к нам приходит с Каспия, самая лучшая». За столом сидели друг против друга, поддерживая неживой, поверхностный разговор. Думал же каждый о своем. После ужина отправились посидеть у пруда. Алимджан принес Оле теплый бухарский халат Ильи. «Наденьте, вечером очень холодно». Разговаривая, девушка поймала себя на том, что смотрит не отрывая глаз на калитку. На улице было абсолютно тихо. Вышла луна и залила молоком виноградник и лужайку перед домом. Они сидели в полосе густой тени. От пруда подымался легкий белый пар. «Пойдем в дом, – заметил Алимджан. – Вы не привыкли к таким резким сменам температуры. Можете простудиться». Про себя Оля решила, что будет ждать возвращения Ильи, сидя на окне в своей комнате. Сверху видна даже часть улицы. Было начало двенадцатого. «Вы играете на рояле?», – спросил Алимджан. Тут только Оля заметила, что у стены стояло старинное узенькое пианино. «Нет, я очень плохо играю, а вы?». «Я не играю совсем». «Значит, играет Илья», – подумала девушка. С трудом удерживая рвущиеся из груди вздохи, пожелала спокойной ночи Алимджану и отправилась наверх. На тахте была приготовлена постель, на столике поставлено блюдо с виноградом и плоская серебряная тарелочка. Открыв окно и сев на подоконник, Оля стала мучительно считать минуты. Луна поднялась еще выше и смотрела прямо в окно, какая-то злорадная и подстерегающая. Она с детства наводила на Ольгу страх и тоску. Девушка встала и пошла в комнату Ильи. Постелено было явно заново, даже видны были складки сложенной простыни. Эту ночь он здесь не спал. Где он был? Вынула из шкафа первую попавшуюся книгу. Она была на арабском языке и являлась для Ольги закрытой дверью, за которой жизнь прятала любимого. Час ночи... Снова пошла в свою комнату. Села на стул у окна, сбоку, чтобы не смотреть в неприязненное лунное лицо. Из дома вышел Алимджан, подошел к калитке, открыл ее, вышел на улицу. Через некоторое время вернулся, закрыл ее снова. Медленно пошел к дому. Час двадцать... Луна царила над миром, выбелив все, осветив каждый закоулок. Беспощадная, безнадежная – глядела она Оле прямо в лицо. Почему так болит сердце... Так болит, что хочется закричать, завыть! Отошла от окна и стала ходить по комнате. Алимджан слышит, может быть, шаги. Он тоже ждет, он тоже волнуется. Он знает гораздо больше. Оля ничего не знает и никогда не будет знать. Три часа... Кажется, что тишина звенит. Звенит тысячей тонких голосков. Нет, это кровь бьется в висках, а сердце стучит, стучит изо всех сил. Положив голову на руки, она сидела уничтоженная, без сил, без мыслей. Послышалось что-то... Снова пошла к окну. Луна поблекла, снизилась. Длинные тени протянулись от деревьев. Скоро рассвет. Накинув халат, тихонько спустилась вниз, вышла на веранду. Все представления о вещах, все понятия спутались, сбились в кучу. Осталась одна только острая, как лезвие ножа, боль. Когда глаза привыкли к полумраку веранды – увидела, что в кресле у двери сидит Алимджан. Они не произнесли ни слова. Все слова были бесполезны. Вдруг раздался тихий, отдаленный шум. Снова кровь в висках? Нет, ближе, ближе. Алимджан вскочил. Они оба кинулись к калитке. Да, похоже на приближающуюся машину. Алимджан бросился на улицу, за ним выбежала Оля. Маленький автомобиль остановился. Из него вышел Илья. С криком бросилась девушка ему на шею. Солнце встало... Они сидели втроем за завтраком. Илья, уже принявший ванну, выбритый и душистый, Алимджан – небритый, но веселый и разговорчивый, и Оля – за ночь растерявшая все шпильки, с распустившейся копной волос и сияющим радостью лицом. Об истекшей ночи никто не проронил ни слова, но масса планов строилась на два предстоящих свободных дня Ильи. С аппетитом поели и выпили чаю. «Ну, а теперь все по постелям!», – скомандовал Илья. Никто не протестовал. Они оба поднялись наверх. Олина нетронутая постель ожидала ее. «Ложись, моя зоренька, я сейчас приду!». Нырнув под одеяло, девушка пыталась немного разобраться во всем, что нагромоздилось за эти часы. Ночные страхи, обрывки тревожных мыслей чередовались со взлетами надежды... Наступило ощущение полной успокоенности и душевного уюта, мир разлился по всему телу, наполнил каждую клеточку. В блаженной дремотности поплыли смутные образы перед закрытыми глазами: ветка шиповника, осыпанная розовыми цветами, тонкая березка на повороте лесной тропинки... Только бы не заснуть. Но нет, Оля в доме Ильи, она слышит его шаги, вот он вошел. За спиной его Оля вдруг увидела крадущуюся темную фигуру, сердце захолодело от страха. Хочет вскочить – и не может двинуться, хочет крикнуть - и нет голоса, а подкрадывающийся человек уже занес руку над головой Ильи. «Что с тобой, моя девочка? Чего ты испугалась?», – услышала она тихий голос Ильи. «Ты так сладко спала, что…», – Оля уже не слышала слов, она порывисто прижалась к Илье и замерла, прильнув лицом к его сильно бьющемуся сердцу.

     

    И вот Оля снова в вагоне. Едет в Ленинград. Илья взял билет, посадил в поезд и остался в купе до отхода поезда. Илья говорил, что будет все время о ней думать, что она самое светлое в его жизни. Чувствовалось, что ему хочется как можно больше смягчить горечь разлуки. «Ты не могла остаться, я уезжаю больше, чем на месяц. Ты бы с ума сошла от одиночества и тревоги. Алимджан ведь тоже постоянно отсутствует, а мой верный Хамид ничем не мог бы быть тебе полезен. Ты должна себе организовать толковую, заполненную жизнь. Думай о том, что я скоро должен быть в Ленинграде. Свалюсь тебе как снег на голову. Ты представляешь себе нашу радость! Думай о радости и она наполнит тебя силами, энергией, желанием действовать и добиваться цели. Я же, пока я дышу и хожу по этой земле, – буду о тебе заботиться, и ты примешь это как должное. Ты ведь моя единственная, любимая, моя жена». Илья посмотрел Оле в глаза близко-близко, сидели несколько минут молча, крепко сжав друг другу руки. «Ну, солнышко, до свидания. Буду ждать твоего письма». Поезд дрогнул и медленно двинулся. Соскочив в последний момент, Илья остался стоять па перроне. Сквозь слезы смотрела Оля на него, пока наконец не растаял вдали его дорогой образ. Не в силах больше сдержать слез, отвернулась к стене и безудержно плакала, прижимая к глазам совершенно мокрый платок. В купе вошел и сел в противоположном углу пожилой военный. В узком, длинном зеркале напротив Ольга увидела распухшее от слез лицо…

     

    После рассказа бабушки мне снилась Средняя Азия, в которой я никогда не была. Мне приснился сад, где побывала и встретила единственную любовь моя прабабка. Я шла следом за отцом и глядела кругом. Сад был большой, густой, деревья уходили вниз по склону и поднимались вверх, к самым облакам. Я все время дергала отца за рубашку:

    – Гляди, груши-то какие! А гранаты! Гляди, а это чего?

    – Это японская хурма, – отвечала ласковая женщина с синими глазами.

    Вот мы все идем по аллее среди яблонь, абрикосов, груш. По краям стоят розовые кусты. Там цветут такие розы, которых я никогда не видела! Наверное, это и есть – «голубые розы». Вдруг появился старик в голубой чалме. Он глядел на меня коричневыми глазами.

    – Попробуй, это сливы.

    В его загорелой руке лиловые сливы. Я взяла, откусила: да, вкусно! Такие сладкие, сочные сливы. Старик улыбался и говорил:

    – Ешь еще, может, тебе так понравится, что ты останешься жить в моем саду?

    – Нет, уже поздно, мне надо домой! – я испугалась и побежала.

     

    Я бежала долго, никого не было. Вдруг услышала голоса подруг, обрадовалась. Думала, они на нашей волейбольной площадке под старым деревом. Но никого на месте не оказалось, а голоса доносились с перекрестка шоссе и проселочной дороги. Там обычно собирались взрослые девочки, чтобы идти, взявшись за руки, на танцы в клуб. Я помчалась туда, далеко за город, не думая о старике в голубой чалме. Но и там никого не застала! Вдруг крикливые голоса и какая-то песня «ёр-ёр!» послышались в саду. Значит, я опять оказалась в том диковинном саду, страшном, но манящем? Ласковые глаза хозяина сладких слив преследовали меня. А вдруг он оборотень? Но я так стремилась в компанию, что смело побежала к старику. Наверное, там ждет меня папа и та красивая женщина, с синими глазами. Увы, когда я вернулась на старое место, там было пусто. Голоса послышались снова со стороны площаки. Я торопливо направилась туда, как будто играя в прятки или казаки-разбойники. Наконец мне повезло, и я увидела большое скопление людей. Они устроились на земле, как мои родители, когда мы строили наш домик на приусадебном участке. Помню, это была весна, и мы ели крашеные яйца и кулич. Сейчас все сидели по-узбекски, образовав большой круг. Мужчины в нарядных халатах и тюбетейках, женщины в красивых платках. Рядом с деревом висел занавес, и оттуда выходили артисты: музыканты, певцы, какие-то нарумяненные женщины с подведенными углем бровями. Мне хотелось спросить, не видал ли кто моих подружек, голоса которых так отчетливо я слышала, но вокруг танцевали, смеялись, пели. После театра стали угощать. Подавали плов, а потом раздали каждому по две лепешки и по горсти кишмиша, которые полагалось уносить домой. Я не очень люблю пресные лепешки, предпочитаю мамины сырники, но глядя на людей, заворачивающих угощение в платки, положила и свою лепешку в большой бабушкин носовой платок. Любимый кишмиш тоже не съела, а завернула в салфетку, чтобы отнести маме. Потом все поднялись, пропустив вперед стариков и больных, направились по домам. Я побежала вдоль ручья, так как было уже поздно, и мне стало не по себе от того, что я совсем одна, потеряла отца. Никогда раньше я не уходила так далеко! Мне нужно было повернуть налево, перейдя арык, я вдруг ни с того, ни с сего закричала: «Бисмилло!» Совсем стемнело, от страха я летела, как угорелая, не останавливаясь и не оглядываясь.

    Среди ночи проснулась от этого кошмара. Было очень сильное ощущение, что все произошло наяву: я только что была на берегу настоящего арыка и кричала «Бисмилло!» Мне было так плохо, что не могла выговорить ни слова. «Язык отсох», – сказала бы мама. Я опять уснула и уже отчетливо видела, как мать потрошит карманы моей куртки. «Зачем этот ребенок собирает навоз?», – недоумевала она. Я в ужасе смотрела на сухие коровьи лепешки, завернутые в платок. «Вот ведь юная натуралистка! Зачем тебе эта дрянь?», – мама поднесла к самому моему носу козлиные шарики, красующиеся на расправленной салфетке. О, во сне я увидела себя маленькой и вспомнила ту историю, которую придумала когда-то сама. О том, что я попала на пиршество духов аджины. Они посмеялись надо мной: вместо лепешек положили козлиные шарики. Эта история так на меня подействовала, что какое-то время я не говорила. После отцовской «встряски» с помощью ремня речь ко мне вернулась, но фантазировать я не перестала. Кошмарные сны беспокоят меня до сих пор. Я заметила: стоит записать такой сон, как страх проходит и тоска по родителям отступает. Наверное, это и есть мое «Бисмилло!»


     Материал целиком читайте в номере журнала (PDF-файл)




    Категория: Портреты | Добавил: Лиля (25.01.2014)
    Просмотров: 1214 | Теги: Сергей Эсте. Всё из простого. Милла | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика