Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 820 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1595 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (2)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1299 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1260 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1273 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1367 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1501 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Шаржи С. Алексеева [1]
Художественная антропология [2]
Читаем Нобелевских лауреатов [8]
Словарь любви [9]
Православная книга [12]
100 книг, которые потрясли мир [1]
Алгоритм жанра [0]
Бриллиантовый век [21]
Два берега [17]
Музей книги [6]
Территория света [5]
Литосфера [5]
Художественная гипнология [2]
На слуху [6]
Портреты [5]
Поэт представляет поэта [1]
Музыка твоей души [4]
Странные литературные чтения [4]
Любовь замечательных людей [2]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 11321 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7888 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 6104 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5531 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4749 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3320 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5531 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3397 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3656 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2825 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1213 | 3 | 56
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1485 | 0 | 80
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1566 | 0 | 97
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1531 | 0 | 141
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2203 | 0 | 380

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (48)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (25)
  • Обращаюсь за помощью. Тема: что я написала? (12)
  • Драматическая ситуация (11)
  • Часы (9)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 118

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8607
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 435
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Авторские проекты журнала » На слуху

    Виктор Широков. В ожидании Абсолюта




    Виктор Широков

    Широков Виктор Александрович (род. 19 апреля 1945) — известный русский поэт, прозаик, переводчик, эссеист, литературовед и литературный критик.

    Автор 18 книг стихотворений, 6 книг прозы, более 30 книг переводов с английского и языков народов СССР.

    Лауреат многих литературных премий, в том числе имени Валентина Катаева и Николая Заболоцкого. Член-корреспондент Петровской Академии наук и искусств. Член-корреспондент Академии российской литературы. Член Союза писателей и Союза журналистов РФ.



    Отрывок из повести


    Все, что предстает перед нашим мысленным взором - пусть даже на миг - существует на самом деле. Если не сейчас - так вчера, не вчера - так завтра.

    Юкио Мисима. Солнце и сталь

     

    Царство художественного творчества есть царство абсолютного духа... (В искусстве) мы имеем дело не с просто приятной или полезной игрушкой, а с освобождением духа от конечных форм и содержания.

    Г. В. Ф. Гегель

     

    Прости меня, Велимир Хлебников, за то, что я греюсь у огня чужих редакций. За то, что я издаю свою, а не твою книжку. Климат, учитель, у нас континентальный. Лисицы имеют свои норы, арестанту дают койку, нож ночует в ножнах, ты же не имел, куда преклонить свою голову. В утопии, которую ты написал для журнала «Взял», есть среди прочих фантазий одна – каждый человек имеет право на комнату в любом городе. Правда, в утопии сказано, что человек должен иметь стеклянную комнату, но думаю, что Велимир согласился бы и на простую.

    Виктор Шкловский. Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза

     

    Сразу же прошу прощения, милостивые судари и сударыни, человек я мало того, что прямой и грубый, так и еще и сильно пьющий, а потому не буду лукавить, ходить вокруг да около, весь последующий рассказ отнюдь не принадлежит мне, хотя я его и выстрадал каждой клеточкой, каждой жилкой, каждым нервным волоконцем, воспроизводя его события ежевечерним случайным слушателям в пивной вот уже седьмой год подряд, в аккурат после пресловутого августовского путча, когда победила демонократия, и меня взашей выгнали с родного завода, ибо его приобрел с потрохами на перекупленные ваучеры некто Коликов Е.Т., бывший сочинский катала, а ныне пока многоуважаемый бизнесмен и хаббардист, драть его мать.

    Следовало бы, наверное, представиться вам по всем правилам светского этикета, дабы честное, хоть и бедное имя мое монограммой высвечивало в уголке каждой страницы, яко гербовая печать на сертификате качества. Только, несмотря на бешеный мой южно-русский темперамент и шизофреническую склонность к квадратно-гнездовому способу взращивания круглых скобок, заключающих особо важную сентенцию, я давно  уже стал похож и внешне, и внутренне на своего любимого писателя, кстати, моего тезку и двойного коллегу: он тоже и граф, и графолог, кроме того, такой же пожилой и жирный, как олауреаченный мопс благородных кровей.

    Если вы меня еще не признали по словесному автопортрету, то протяните только руку и в любом современном справочнике "Кто есть кто" обнаружите нас обоих, только обо мне, хамовато-напористом, всего один абзац и тот петитом, а о высокочтимом, почившем в бозе коллеге-графологе аж целых три страницы курсивом. Впрочем, чего считаться. Если намеки мои стали понятны, то сразу перейдем к делу.

    Как писал еще господин Браунинг (не путать с товарищем Маузером): и вновь открываются вечные страсти в сердце, где раньше все казалось известным и изведанным. Но, если вы пишете таким образом, вы всегда предоставлены самому себе - там, на опасном краю вещей, слов и красок.

    Эх, наверно, следовало бы начать сразу с конца, как Алкмеон А. выстоял-таки на опасном краю вещей, слов и красок, как увернулся от осколков разлетевшегося вдребезги стекла и твердой походкой направился в ту сторону, где, судя по нестройным пьяным голосам, находились существа, ему подобные. Эдакий Гулливер в стране литературных лилипутов. Литлипутов, полжизни пугавших его злокозненными всевозможными снастями и сейчас, наконец, отвалившимися стеклянными личинками после кажущегося обескровливания его многострадального организма, то есть лишившегося не только крови, но и кровли.

    Еще раз простите, что полторы страницы я рассусоливал и заливал вам россказни про себя, многогрешного, и своего невольного соавтора, так и не сподобившегося, увы, узнать, что он оставил (достойного ли?) наследника-лихоимца. Что ж, налью, пожалуй, еще рюмочку и положу еще порцию заливного.

     

     

    II

     

    От двоюродного прадеда своего Мелампа остались в наследство Алкмеону А. два старинных зеркала. Мало того, что рамы у них были резные и золоченые, так еще и амальгированные смесью ртути и серебра стекла были настолько идентичны, что напоминали собой две огромные капли воды или ртути, причем каждое стекло поражало к тому же своей фундаментальной толщиной (около 6 сантиметров, вернее 66 миллиметров, а еще точнее 666 микрон), и слой положенной амальгамы был не менее внушителен (около 6 миллиметров, а на самом деле - 666 миллимикрон). Обратная же поверхность зеркал кроме слоя амальгамы была покрыта черной сверхпрочной краской, секрет которой ныне безвозвратно утерян и которую было невозможно не то, что сколупнуть хищным ногтем, но - не скорябать ни гвоздем, ни шилом.

    Отражения в этих зеркалах поражали особой четкостью, даже гиперболизированной рельефностью; так и хотелось потрогать барельефы руками, но каждый раз исследователи натыкались на холодную и гладкую поверхность.

    Однажды Алкмеон изловчился и поставил зеркала друг против друга, так что расстояние между ними оказалось около 1 метра (точнее 999 миллиметров). Кроме того он зажег по краям зеркал семисвечники, доставшиеся от матери его Эрифилы. Образовался бесконечный коридор взаимных отражений, то есть каждое зеркало превратилось как бы в зеркальный тоннель. Прикоснувшись к одному из зеркал, Алкмеон ощутил не гладкую твердую поверхность полированного стекла, а податливую наощупь ртутно-пластилиновую среду. Надавив посильнее, он внезапно почувствовал, что его рука погрузилась в образовавшуюся воронку по локоть, причем амальгамная зеркальность словно болотно-медовая масса стала засасывать, втягивать попавшую в зеркальные силки конечность. Медленно и неотвратимо. Время как бы остановилось.

    Масло окружавших хижину сумерек, сгустилось и темной волной затопило всю площадку до горизонта, и только желтое мерцание свечей продолжало слепить глаза.

    Попытавшись упереться в стекло другой, свободной рукой, Алкмеон получил тот же плачевный результат: зеркальный капкан прочно захватил и вторую кисть. Погружение в зеркало ускорилось. Вот уже волосы мягкой щеткой вошли в волнообразно прогнувшуюся амальгаму, вокруг головы образовался сияющий зеркальный пузырь, который постепенно охватил тугим коконом все тело. Когда амальгама обогнула подошвы, раздался негромкий двойной хлопок, нечто прозопопеическое типа "чмок-чмок", и Алкмеон А. благополучно выпал в зазеркальное пространство на пол комнаты, которая вовсе не была зеркальным отражением его вольно-дикого мирка.

    Представьте только себе, что Алкмеон очутился в тюремной камере с подсматривающим глазком, через который мелькали ресницы неизвестного тюремщика. Алкмеон сразу же почувствовал холод казематных  стен и, чтобы унять дрожь, начал вымеривать камеру быстрыми нервными шагами, потряхивая при этом руками. На утлом столике, притулившемся у не менее утлого ложа, находилась стопка странно позванивавшей при перебирании как стекло матовой бумаги, а подле стопки лежало свинцовое шестигранное стило, похожее на длинную указку.

    Любимый мною прозаик непременно добавил бы: длинную, как жизнь любого человека, кроме Алкмеона А. Я же, существо примитивное, хотя и беспорядочно начитанное, сравнил бы данное стило с жертвенным кинжалом.

    Алкмеон почувствовал, что судьба неожиданно согнула его в бараний рог. Он подошел к столику и нацарапал стилом на бумаге следующую фразу: "если это - финал, то я его предчувствовал и, следовательно, все-таки отодвинул".

     

     

    III

     

    Между тем тюремщик Федор Д., стоя в это время за прочной дверью, внимательно наблюдал в глазок за узником и часто оглаживал шкиперскую бородку, иногда ее пощипывая. Выдранные случайно волоски он, не глядя, опускал в боковой карман своей полувоенной формы. Волоски стеклянно позвякивали.

    Алкмеон почувствовал ощупывающий посторонний взгляд. Он перестал царапать стеклянную бумагу и вслушался в мелодичное позвякивание выдернутых волосков, не понимая причины шума, потом поднял голову, обнаружив новый источник мелодичных звуков. С потолка камеры неторопливо спускался большой прозрачный паук на стеклянной нити - тоже заключенный. Присмотревшись, Алкмеон обнаружил, что все верхние углы камеры затканы, словно брюссельскими кружевами стеклянной паутиной, в которой копошились темные, бутылочного стекла, паучки с крестиками на глянцевитых спинках и мертвыми жемчужинами разбросано белели стеклянные мухи и осы, из которых была до капельки высосана жизнь.

    Между тем дверь камеры распахнулась, и вошел тюремщик. Его идеально обточенный череп с жалкими остатками волос на затылке напоминал старинный бильярдный шар с многочисленными вмятинами от ударов кия безжалостной судьбы.

    Федор Д. сочувственно улыбнулся и молча предложил узнику закурить, достав сигаретную пачку. Алкмеон поморщился и взял-таки сигарету, она была обмятой и частично высыпавшейся, сквозь стеклянно-прозрачную папиросную бумагу отчетливо высвечивали крупинки серого, как крупнопомолотая соль, табака. Федор щелкнул зажигалкой, и вырвавшийся снопик яркого пламени моментально ожег кожу лица слишком придвинувшегося к зажигалке узника. Кожа почувствовала многочисленные уколы и онемела.

    Вкус тюремной сигареты был полынно-горький, вяжущий во рту, а  выдыхаемый дым прозрачным столбиком всплыл к потолку и спугнул спускавшегося паука, который быстро-быстро, как гимнаст по канату, взобрался по своей хрустальной нити снова в самый центр потолка и там замер в неподвижности, как большая матовая лампочка.

    Федор, недокурив, загасил безбоязненно сигарету о левую ладонь и отправил окурок в тот же карман, где хранились выщипанные в служебном рвении неусыпного догляда за опасным преступником волоски его великолепной шкиперской бородки. Потом, также не говоря ни слова, вышел, оставив почему-то дверь камеры приоткрытой.

    Алкмеон помедлил, но движимый вполне понятным любопытством и жгучим желанием поскорее убраться из места заточения, выскользнул в образовавшуюся расщелину.

    За дверью находился узкий длинный коридор, ветвящийся в разные стороны и время от времени прерываемый дверьми других камер. Алкмеон отшагал добрых три-четыре километра, не встретив ни одного живого лица. Впрочем, и мертвого тоже. Стены темного бутылочного окраса и гладкие при дотрагивании постепенно стали сливаться и напоминать противные паучьи щупальцы.

    Алкмеон устало прошел еще несколько десятков шагов и внезапно очутился снова у хорошо знакомой двери. Он, очевидно, совершил полный круг и вернулся к своей камере. Ничего не попишешь, пришлось зайти внутрь. И тут же дверь захлопнулась, словно хорошо отрегулированная западня. Как написал бы другой мой любимый классик, стило блестело на столе. Стило блестело.

    А паук как большая матовая лампочка отсвечивал в самом центре потолка. Алкмеон чуть не заплакал от слабости и негодования.

    - Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом! - выкрикнул он в сторону наблюдавшего за ним реснитчатого глазка.

    Ответом была наступившая полная и окончательная темнота. Она обрушилась как долгожданный салют. Мелкие светлые, а подчас и цветные точки заискрились, постепенно тая перед взором лежащего узника. Темнота соединилась с тишиной. Даже юркие стеклянные паучки перестали звенеть в своей стеклянной паутине во всех углах камеры.

    Алкмеон, вытянувшись во всю длину тюремного ложа, пошевелил свешивавшимися с края ступнями и задумался. Совершенно ясно, что близкие его давно хватились. Но что они могли сделать и чем могли окончиться бесполезные поиски, если семисвечники давно погасли, а зеркала вновь были разведены на безопасное расстояние? Обратиться в полицию? Не примут заявление к производству. Все равно очередной висяк. Если нажать и добиться делопроизводства, все равно спишут исчезновение на заказное убийство. А что поделать, если киллер возможно и сам убит и уже зацементирован в автомобильной яме какого-нибудь заброшенного гаража.

    Что ж, хватит ныть, - думал Алкмеон, засыпая. - Важно набраться сил. Утро вечера мудренее. Новая туфля так надавила правую стопу, как бы не началось омертвление малых кровеносных сосудов. Тут и до гангрены рукой подать. Наградила же меня сука-мать венозным расширением вен. Словно стеклянную виноградную гроздь таскаю в правой икре. Опять под утро проснусь от невыносимых судорог, будто отрывающих напрочь голени. Раскручивается сверхмощная пружина ножных часов, которые завела бессонная жизнь. И маятник сердца стучит и стучит без перерыва, за что ему большое отдельное мерси.

    Часовая кукушка меж тем сбилась со счета и безвольно свесилась из открывшегося окошечка.

     

    IV

     

    Утром тюремщик Федор вместо ожидаемых газет и чашки шоколада принес стакан вполне приличного зеленого чая с двумя стеклянными кубиками рафинада и великолепно выглядевшие нарды. Такие нарды Алкмеон видел впервые, хотя близкие по качеству помнил во владении своего отца и его друзей-аргонавтов, вывезших диковинную игру из золоторунной Колхиды.

    Алкмеон родился в небольшом селении у слияния двух горных рек. Мать его Эрифила работала в эвакогоспитале во время похода Семи против Фив. Рать двинулась из Аргоса, поднимаясь из равнины в горы; обогнула суровую микенскую твердыню и затопила Немею, рощу Зевса, где в самом центре красовался храм, а между храмом и посадом находился скромный дворик настоятеля храма, богобоязненного жреца Ликурга. Жрецы так слишком много жрали, что назвали жрецами их.

    Отец Алкмеона Амфиарай, будучи моложе своей жены на два года, отправился в поход против своей воли. На его участии в злополучном походе настояла вздорная супруга, возжелавшая самоцветных камней в золотой оправе. К тому же ее подзадорил царственный брат Адраст, не ладивший со своим зятем-аргонавтом. Он хотел не просто вернуть Полинику фиванский престол, но и вдосталь покуражиться перед друзьями-витязями.

    Кто ж предполагал, чем обернется легкомысленная затея, и что потом придется Алкмеону стать во главе Эпигонов, придется опять вернуться в Аргос как на казнь; и действительно казнить свою чистоту, свое благочестие, свою любовь; придется заплатить еще более страшную цену, придется принять страшное прозвище, несмываемые слова проклятия: "Алкмеон-матереубийца". Восхищенный еще в раннем детстве стихами Марины Цветаевой, он написал как бы бездумно, а на самом деле пророчествуя:

    Я даже званье эпигон

    приму как золотой погон.

    Как потом долгих четверть века терзал его литературный страшила, гомосек Полифем, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых смертных грехах и, прежде всего, в эпигонстве, так что Алкмеон свыкся с положением литературного изгоя, аутсайдера и со временем отполировав художественный стиль, наполнив мозговые извилины многовековой заемной мудростью, стал, как и его царственный дядя, куражиться усвоенными приемами коллажирования и беспрепятственно сыпать аттическую соль на бесчисленные раны своих гонителей.

    Полосатые панталоны постоянно сползали. Алкмеон не то чтобы отощал, но как-то подобрался от нервных переживаний, выгнал ненужную воду, сбросил вес от неясности своего внезапного положения, а главное - от непредсказуемого исхода. В том, что последний будет благополучным, он имел весьма большие сомнения.

    Хорошо было в провинциальном детстве. Можно было беспрепятственно играть в лапту, в городки, в чижа, в попа гоняла и войнушку... Ебнуть бы сейчас городошной битой надоедливого Федора, чтоб не подглядывал подстриженными ресницами в глазок. А ведь еще, наверное, и дневничок ведет, пиздобол несчастный, вон как его Апполинария наебывала, сношалась с каждым случайным прохожим, и записывает в этот писдневничок что ни попадя, в том числе и совсем неудобочитаемое, даже антисемитское.

    Алкмеон решил было дотянуться до центрового паука, он поставил хлипкий столик на свое утлое ложе, влез на эти гуляющие импровизированные леса и, изогнувшись прихотливо всем туловищем, вытянул руки в направлении потолочного насекомого, но не дотянулся и кубарем полетел на пол, обрушив невысокую пирамидку. Попытавшись подтянуть ложе в центр камеры, он обнаружил, что ложе достаточно прочно прибито к стене и к полу, чтоб неповадно было его сдвигать.

    Господи, какая же роскошная библиотека у него скопилась с годами! Он обокрал близких, обделил самого себя другими радостями жизни, но добился воплощения детской мечты. Книги громоздились на столах, на стульях и табуретках; они жадно обсели все стены как жуткие прожорливые насекомые; как бессонные пильняковские термиты, они источали замкнутую кубатуру комнат, сталактитами и сталагмитами они пронизали редкий оставшийся в комнатах воздух.

    Алкмеон очень любил читать, но он редко делал пометки, маргиналии не были в его духе, хотя сам он был явным маргиналом и больше всего на свете алкал голые коленки будущей королевы Марго, так животрепещуще запечатленные Генрихом Манном, подглядевшим ее качание на качелях. Впрочем, он иногда выписывал-таки полюбившиеся чужие мысли, с течением лет он начал их развивать и научился мало-помалу присваивать. Сейчас это называлось, кажется, прихватизация. Весьма достойное занятие. И Шекспир, и Пушкин только тем и занимались, они брали сюжеты где угодно и все, что хотели, а я чем хуже, - думал сын Амфиарая. (Отец его к тому времени стал полноценным инвалидом фивской войны, естественно, не вернулся к склочной Эрифиле, послав ее всерьез и надолго, а предпочел более молодую бывшую лемносскую царицу, а в то время рабу Ипсипилу, тоже, между прочим, врача по специальности. Была у папаши Алкмеона такая слабинка. У Ипсипилы случился казус. Малыш Офельт, которого она нянчила, находясь в услужении у Евридики, жены Ликурга, был умерщвлен огромным змеем, сжавшим его в своих могучих кольцах. Хоть и метнул Амфиарай свой смертоносный дрот в него достаточно метко, насмерть поразил чудовище, но слишком поздно - мальчик умер, и вот он уже переназван, он отныне Архемор, "начаток рока", ждущего ничего не подозревающих об этом всех участников злополучного (а не златополучного, как подсказала уже моя жена) похода. И в честь Архемора будут учреждены Немейские игры на все времена, только увы давно позабытые и вытесненные Олимпийскими.

    Евней и Фоант, дионисово потомство, вскоре разыскали и утешили Ипсипилу. Все они радостно вернулись в Мирину лемносскую, где отменив изживший себя матриархат, правил справедливый Фоант Первый, отправивший внуков на поиски своей несчастной матери. Для них для всех испытания закончились, впереди их ожидало безоблачное счастье и, следовательно, они были бесперспективны и для тюремщиков, и для писателей. А злополучного Алкмеона окружала беспросветная стеклянная клетка необычайной прочности. И снова он обнаружил себя на столике, ножку которого держал Федор Д., влюбленно смотревший на  заключенного васильковыми глазами палача и садиста. Взглядом василиска. Опять меж роз и пиний раздвинет кругозор твой блядовито-синий, твой васильковый взор. Тюремщики, равно как и писатели - аргонавты насилия. Они долгими часами испытывают терпение своих призрачных жертв, придумывая им немыслимые (и мыслимые) истязания. И телесные, и духовные.

    Алкмеон опять спустился со столика, отстранившись от помощи Федора. Он уже ненавидел его за свою стеклянную вечность. И как это только еще и стеклянный мох не растет в камере! И как это только - вместо камеры не раскинулась раскаленная добела банька с призрачным пологом и студенистым, спермообразным паром, наждачно дерущем кожу страдальца! Развинтить бы себя на мелкие части, сбросить голову, как юннат Цинциннат Ц., отстегнуть ступни, голени, бедра, распахнуть, наконец, грудную клетку и вывалить на стол внутренности, остекленевшие от перепада температур.

     

    V

     

    Камера была вся как на ладони и вся как смятая постель, стереоскопический глазок в двери был так чудесно устроен, что не было ни одного укромного местечка, ни одной точки, до которой бы не мог дотянуться тюремщик своим алкающим взглядом. Он постоянно ощупывал Алкмеона любовными мысленными поглаживаниями, видя в нем достойный объект для испытания своей божественной воли и представления.

    Алкмеон нарядился в полосатую бело-голубую пижаму, такие же полотняные брюки, а сверху для тепла натянул махровый оранжево-красный халат (хорошо, что не красно-коричневый), туго подпоясался, так как пижамные полосатые панталоны постоянно сползали, превращая подтягивание в унизительное и даже извращенное занятие, вроде онанизма. Гоголь бы его понял.

    Замечательно было в детстве. Можно было играть в карты, в шахматы, в домино, в лото, читать, наконец, книги. Если бы под рукой была увесистая книга, можно было бы засандалить ей прямо по харе надоевшего подглядыванием Федора. Тоже мне Достоевский выискался, доморощенный селекционер вечных паучков. Не успел Алкмеон опять забраться на стол, как снова пришлось кубарем лететь на пол. Нет, правильно советовал Владимир Владимирович, надо развинтить себя на мелкие части, сбросить голову, отстегнуть ступни, голени, бедра, распахнуть, наконец, грудную клетку и вывалить на стол внутренности, остекленевшие как осы от перепада температур, сбросить даже руки, и пусть освобожденная от доспехов душа как бабочка порхает в стеклянных джунглях, не боясь пораниться об острые края обломков разрушенного организма. Карфаген пал, Ганнибал убит. А может быть убит Каннибал?

    И тут раскаленная баня домыслов сменилась холодом ледника. Блядовитый васильковый взор Федора по-прежнему плотоядно ощупывал находившегося в полной его власти узника. Они были связаны незримыми узами. А может Федор не гомосек, а каннибал? - впервые рационально подумал Алкмеон о возможном пищевом рационе облаченного в полувоенную форму философа-почвенника.

     




    Категория: На слуху | Добавил: Лиля (18.10.2013)
    Просмотров: 814 | Теги: Виктор Широков. В ожидании Абсолюта | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика