Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 950 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1724 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (2)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1409 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1361 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1373 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1479 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1634 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Категории раздела

Шаржи С. Алексеева [1]
Художественная антропология [2]
Читаем Нобелевских лауреатов [8]
Словарь любви [9]
Православная книга [12]
100 книг, которые потрясли мир [1]
Алгоритм жанра [0]
Бриллиантовый век [21]
Два берега [17]
Музей книги [6]
Территория света [5]
Литосфера [5]
Художественная гипнология [2]
На слуху [6]
Портреты [5]
Поэт представляет поэта [1]
Музыка твоей души [4]
Странные литературные чтения [4]
Любовь замечательных людей [2]

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 12170 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 8060 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 6416 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5739 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4996 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3445 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5739 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3565 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3796 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2950 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1323 | 3 | 59
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1593 | 0 | 80
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1659 | 0 | 98
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1617 | 0 | 141
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2292 | 0 | 382

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (48)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (25)
  • Обращаюсь за помощью. Тема: что я написала? (12)
  • Драматическая ситуация (11)
  • Часы (9)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 119

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8607
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 435
    FAQ: 7

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Авторские проекты журнала » Бриллиантовый век

    Олег Горшков. Зависшее время




    Олег Горшков. Об авторе

    Олег Горшков родился в Ярославле, в 1964 году, где поныне и проживает. В 1986 году окончил юридический факультет Ярославского Государственного университета, в котором после окончания учебы несколько лет занимался наукой и преподавательской деятельностью. С 1992 года занимается исключительно адвокатской практикой.

    Автор трех книг стихотворений – «Антивремя существованья» (2000), «Размытая архитектура» (2002), «Глагол одиночества» (2007).

    Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Новый берег», «Крещатик», «Сетевая поэзия», «Таллин», «Радуга», «Северная Аврора»,  «Мера» и др., коллективных сборниках, альманахах и антологиях, выходивших в России, Украине, США, Израиле. Финалист поэтического конкурса «Заблудившийся Трамвай» им. Гумилева 2004, 2008 и 2010 года, Международного литературного Волошинского конкурса 2009 и 2011 года, лауреат поэтического фестиваля, проводившегося в рамках 67-го Всемирного конгресса международного ПЭН клуба (2000г.), ряда других всероссийских и международных конкурсов. Редактор сетевого литературно-поэтического журнала «Поэзия.ру».


    Поколенье шутов

                                 Геннадию Ермошину

     

    Сам по себе живешь, но ты из поколенья

    трагических шутов, дышавших невпопад

    с эпохой. Всё торчит колпак закабаленья

    на темени твоём, всё просятся в приват

    подсобок, чердаков и коммунальных кухонь

    насущные слова, как будто бы вот-вот

    очнется ото сна могущественный Ктулху,

    и всех, кто в колпаках, под свой колпак возьмёт.

     

    Но будешь и тогда, дурак непоправимый,

    жить с миром вразнобой, бубенчиком бренча,

    пока в литавры бьют во славу и во имя

    усердные рабы, плодящие рабчат.

    Но будешь и тогда… Глагол, как пуля, послан

    во тьму, и оживёт зияющая тьма,

    сквозящей пустотой в лицо дыша, а после

    в разбуженных глазах разверзнется зима.

     

    Что век твой? – зверь тщеты, тоска о невозможном,

    но как ни разрослись полынь и лебеда,

    спасибо всем табу, границам и таможням

    за сладостную суть запретного плода,

    за жалость к мертвецу, что был живых живее,

    и ненависть к нему, за ярость и за стыд.

    Ещё от всех шутов, конечно, Москвошвею

    особенный респект за клоунский прикид.

     

    Скудна твоя лоза, почти все гроздья страха

    и гнева ты собрал, но послевкусье длишь.

    И всё ж, хвала и честь собесу и госстраху

    за их науку жить и полагаться лишь

    на Бога и себя, за то, что хватит духу

    на ярмарке тщеты быть голью шебутной.

    Так будь благословен и ты, проклятый Ктулху,

    за общий хула-хуп и жажду быть собой.

     

    Чем явственней зима, тем проще улыбаться,

    заглядывая в тьму, чьи дебри глубоки.

    Вовсю идёт призыв поэтов и паяцев

    под зов нездешних труб в бессрочные полки.

    Повсюду снег да снег, его здесь по колено,

    и кем-то стёрта грань меж небом и землей.

    И белой пылью прочь уносит поколенье

    тех, чьи глаза полны покоем и зимой.

     

    * * *

                                                            Я.М.

    Сноп мерцающих частиц, силуэт сутул и шаток –

    он уже на этом свете сам почти что воздух, свет.

    Человек в пустынном сквере тонет в омуте заката,

    и подслушивает время, шелестящее в листве.

     

    Он выуживает весть, бросив сеть под старым вязом,

    словно книжник лукоморья, будто кто-то из волхвов,

    ждет улова он, и вскоре прочь от тени долговязой

    ускользнет навек, и ветер вопрошает: ты… готов?

     

    Этот вешний шепоток слышен и сквозь грай скворечий:

    назови себя язычник – кто ты? с чем шагнешь во тьму?

    Время в сумерках подробно, и сама природа речи,

    то есть, речь самой природы, открывается ему.

     

    Он на выцветшей скамье ждёт и ждёт – лучист и чуток,

    как у Господа в приемной, у невидимых дверей.

    Человек в закате тает, улыбаясь почему-то,

    глубже кутаясь в прозрачный саван старости своей.           

     

    Зависшее время

                 Мы живем под собою не чуя страны…

                                                О.Э. Мандельштам

    Возвратившись в Россию из тучных чужих земель,

    сразу чуешь страну – под собой, над собой, повсюду.

    Не живешь, а зимуешь, ютишься в сырой зиме,

    умираешь, рождаешься, пиво на пару с Буддой 

    пьешь ночами, но Будда прозрачен и молчалив.

    И сомненья лишь копятся, лезут настырным спамом

    на облонок сознанья. Где правда теперь, где миф?

    Вся троянская конница, видишь, по пням и ямам,

    по родимым колдобинам, застя щербатый свет, 

    в снежном вихре несется. И кто бы ответил: что же

    здесь за царство такое, где лучшие в шутовстве

    снова ищут спасенье, где лютый мороз по коже

    от крепчающей дури, где вечно идет война?

    Нет, она не кончалась, она здесь с утробным гулом

    шестеренки вращает. И брызжет с веретена

    то ли пот, то ли кровь, то ли пена эпохи «Google».

    Ты давно не живешь, ты влачишься, надев хомут, 

    чуешь лед под собою, и знаешь – вот-вот, как прежде,

    чебурахнешься с грохотом в желтую хохлому

    расписного сугроба, и спросишь себя: ну где же

    в этой тмутаракани, открытой любым ветрам,

    обретается тот, кто стал смертной тоской Пилата,

    по каким закоулкам, укромным каким дворам

    бродит бравый Бахром с боевою своей лопатой?

    Заполошная птица о чем-то кричит навзрыд,

    спозаранку беснуется, так, что не слышно зова

    колоколен окрестных, вписавшихся в утлый быт.

    Нет, она не умолкнет, и всё происходит снова –

    умираешь, рождаешься, тянешься к небесам,

    а сверчок запоет – вмиг уверуешь в ересь эту…

    Мчит троянская конница, лезет настырный спам,

    и зависшее время всё гонит пургу по свету. 

     

    * * *

    Зима имеет свойство замедлять

    пространство, звукоряд, строку Гомера,

    и если доверяться глазомеру –

    рукой подать до Бога. Что-то вспять

    в естественном вращении вещей,

    в их вроде бы незыблемом порядке

    пошло теперь. Зима играет в прятки.

    Небесный кучер нынче без вожжей.

    И времена гуляют по двору, 

    по сумеркам, друг в друге исчезая,

    и бьют колокола – голосовая

    рассылка неба: тпру, лошадки, тпру!

    И вовсе замирает маскарад.

    Снег засыпает медленно и верно

    пустоты разорившегося сквера,

    где промышляет ветер-конокрад,

    и  память засыпает, и строку –

    весь список кораблей до их зачина.

    И, кажется, что эта чертовщина

    дарована от Бога дураку…

     

    *  *  *

    Этот душный сентябрь – разухабистый чучельник речи.

    Но всему вопреки вновь затеплится голос живой,

    и разгневанный кесарь, чей крест неизбывный стеречь и

    быть всегда сторожимым, эдикт оглушительный свой,

    разъярившись, диктует: ату его, к тутанхамону,

    выслать прочь рифмача – в затрапезную тмутаракань,

    пусть там письма строчит, да кузнечикам и махаонам

    их горланит взахлеб, в кровь глаголом стирая гортань.

    Было ль это в грядущем, в обрушенном прошлом ли будет?

    Но опять он гоним из отечества – нет, не пророк,

    но прекрасный дурак, что не может в тоске беспробудной

    жизнь вполголоса жить, пряча слово своё между строк.

    Слышишь – чайки истошные, видишь – соленые глыбы

    шумных вздувшихся вод? Вновь борей оголтел и бодлив.

    Что за хищное море? - не море, а срань и погибель,

    но на шаткой корме всё стоит и глядит на залив,

    на отпрянувший берег, на битые ветром оливы,

    на качнувшийся город, едва различимый вдали,

    шебутной человек, и расшатанный град сиротливо

    смотрит на человека, с которым он неразделим.

    Так уж выпало им – не срастись, а лишь насмерть сродниться,

    вот и смотрят они неотрывно друг другу в лицо.

    Объясняться теперь – всё равно, что стучаться в гробницы,

    всё равно, что пытаться глаголом будить мертвецов.

    Страх выводит мелодии на позвоночнике зябком,

    но со дна немоты, из каких-то архейских темнот

    поднимается слово, и сколько ни лаять собакам,

    но неведомым чудом почует его рифмоплет.

    И ковчег поплывет – в этом мокром, распятом, распетом,

    несказуемом небе, и будет с ним Бог заодно.

    Испокон из отечества кесари гнали поэта,

    но изгнать из поэта отечество им не дано.

    *  *  *

    Закрываешь глаза, чтоб о чем-то с собой помолчать.

    В глубине тишины, за румяною корочкой речи,

    правды всё солоней, всё насущнее и безупречней,

    их бессловный язык  не нуждается ни в толмачах,

    ни в пустых златоустах, бряцающих в душную медь.

    Закрываешь глаза, чтобы там, за изнанкою зренья,

    вспять глядящий зрачок различил очертанья сирени,

    треволненье ветвей и безлицую девочку-смерть.

     

    Неусыпная птица, что пряталась в детской руке,

    пьёт скудеющий свет, и с продрогших ветвей лепестками

    осыпается небо, и булькает тьма под мостками,

    а бычок всё идёт по качнувшейся шаткой доске.

    Хрупко, ветрено, больно… и сколько ещё небесам

    осыпаться вослед выходящим из вечного боя? 

    И спохватишься жить, доверяясь молчащим с тобою

    богу и муравью. Но никак не словам, не словам…

     

    О колпаках

    Скрипучи, шатки лестничные марши,

    чердачные потемки глубоки.

    Жить, как живёшь, и без вести пропавшим

    однажды стать. Иные колпаки

    с лужеными блажными голосами 

    всё неуемней в трафике тщеты,

    но ты свои раздолбанные сани 

    уже убрал, уже спокоен ты.

     

    Да, твой колпак нехитрого покроя

    и допотопен, и небросок, но

    он не прикид гремучего героя

    чумеющего пира за окном.

    Очнувшись от загульного наркоза,

    увидишь – там, где был имперский град,

    облезлый Колизей, где бродят козы,

    и всюду готы рыщут и галдят.

     

    Их тьмы и тьмы – калигул околотка,

    урядников, державных упырей, 

    чьи в пиршествах натруженные глотки

    слышны уже за тридевять морей.

    Но чем велеречивей грохот века,

    объявшего нас всех до одного,

    тем больше пустованье человека,

    вернее, запустение его.

     

    И пропадаешь без вести в избытой

    провинции, где воздух невесом,

    где вечерами слушаешь The Beatles 

    и благовест, пропав в себе самом.

    Всё выше в одиночество, всё ближе

    к безмолвной и беспамятной реке,

    и гул эпохи душной и облыжной –

    ничто для колпака на чердаке.

     

    vremechko. net

    Затрапезная осень, промозглая тмутаракань –

    лишь роптанье ветров да простуженный лай кабысдохов

    тормошат тишину, и выходишь куда-то за грань

    оголтелой эпохи. А, впрочем, при чем тут эпоха

    гуттаперчевых цезарей, спешно доящих свой рим,

    и румяных мессий, расторопно торгующих словом?

    Время – жадный зверёк, что грызет и грызет изнутри

    стебель жизни твоей, убывающей так бестолково.

    Время – нечто в тебе, а не что-то и где-то ещё,

    одурачишь зверька, и мгновенье всё длится и длится.

    Даже сумрачный хронос, дотошно ведущий свой счёт,

    не исчислит его... И летит уже белой латиницей

    нескончаемый снег, летописец и вестник зимы,

    заполняя собой пустоту между горним и дольним,

    между словом и словом. Из толщи небесной, из тьмы

    снег свободно летит, и, едва прикоснувшись к ладоням,

    истлевает за миг, и ты чуешь, безбожник, по ком

    сельский колокол бьет, расщепляя в тоске безрассудной

    это vremechko.net и его pokolenie.com

    на отдельные судьбы.

     

    Мене, мене, текел, упарсин

    Приходит время медленнее жить.

    Преследуемый собственною тенью,

    вновь сознаешь, что жизнь принадлежит

    свихнувшемуся богу нетерпенья.

    Не то с чего б так яростно частить

    колоколам к заутрене, с чего бы

    такая разоряющая прыть 

    у мытаря-борея? Смотрит в оба

    неясыть-осень, только оступись –

    подхватит, понесет с листвой и дымом

    в кромешную беспамятную высь

    с ожесточеньем неисповедимым.

    Борей всё сыплет зябких голосов

    толченое стекло, но ты не слышишь,

    и свет качнется, будто свет, как софт,

    скачать возможно, кликнув небо мышью

    слепой тоски, как будто можно впрок

    налюбоваться хрупким этим светом,

    всё выговорить в смуте беглых строк,

    напраздноваться, надышаться ветром,

    взять если не уменьем, так числом

    проб и ошибок, чтобы, пусть отчасти,

    пусть лишь на миг, почувствовать потом,

    как нестерпимо призрачное счастье.

    Вот и несет кочевника поток –

    непоправимо, властно, неустанно, 

    и снова ускользает между строк,

    в тщете словес глагол обетованный,

    безмолвно гаснет в пене голосов, 

    в пустынях Мегафона и Билайна,

    и чудище вращает колесо –

    стозевно, обло, голодно и лаяй.

    Приходит время… что ж ты от него

    всё прячешься, цепляешься за вещи,

    которым имя – пища жерновов,

    из полымя да в пламя перебежчик?

    Зачем бежишь?.. Но, сколько ни проси,

    как ни пытай скитальца, нет ответа,

    лишь «мене, мене, текел, упарсин» –

    колокола трезвонят несусветно…

     

    Genius loci

    Небеса стекли, иссякли.

    Бог блажит, понеже он –

    рыжий. В тлеющую слякоть

    утлый город погружен.

    И как будто бы в отместку

    за беспамятство о нем,

    сумасбродный гений места

    всё хоронится живьем,

    истончается, спиваясь.

    Вещий ворон, где-то над 

    небом выкрикнет – «Quo vadis»?

    и услышит – «наугад».

    Чья там почта полевая? 

    Чей там, неисповедим,

    путь? Вновь осень оплывает

    светом илистым своим

    и листвою разоренных

    скверов, полных пустоты.

    В оскудевших, зябких кронах

    рыщет ветер, как батый.

    Вот и ты, принявший всуе

    жизнь за пот и ремесло,

    части речи вслух тасуя,

    оплываешь воском слов,

    погружаешься построчно

    в этот пористый, рябой

    свет осенний, и бормочет

    рыжий сдуру: бог с тобой.

     

    Ойкумена онлайн

    Ойкумена онлайн. Самых грязных котов из мешков

    извлекают на свет просветители Яндекс и Гугл.

    Се – cloaka maxima, лишь чокнутый книжник Мошков, 

    оцифровщик словесности, загнанный временем в угол,

    всё упорствует в ереси –  что за причуда, на кой?

    Поколенью клоаки накакать на библиотеки,

    ибо библия – Твиттер, и мутною желтой рекой

    громыхает контент – ныне, присно, на вечные веки.

    Толчея голосов, языков нескончаемый чёс,

    вот и ты как бы жжешь, человечек, исчадие чата,

    и откликнется кто-то, почуяв живое: рулёз! –

    тоже что-то из библии. Солнечный зайчик в сетчатке

    вечереющих глаз затрепещет, но спрячется вмиг.

    Словно саваном, речь спеленали рогожей жаргона.

    И не нужно костров, ойкумене теперь не до книг.

    Никакою трубой стены этого Иерихона

    не разрушить уже. За окном ослепительный снег –

    ойкумена-3Д имитирует зиму на свете. 

    Есть ли жизнь после сети? - бормочет в тоске человек,

    снова ищет ответ, и, как прежде, не может ответить.

     

    Местечковое

                    «Lasciate ogne speranza, voi ch'intrate»

                                                         Dante Alighieri

    Се бормотал смешной сверчок за печкой:

    В кромешный дождь, похожий на потоп,

    По улочкам поплывшего местечка

    Блуждает обветшавшее пальто.

    Закутавшись в самом себе плотнее,

    Цигейковый поднявши воротник,

    Оно бредет по тонущей аллее,

    По непролазным хлябям напрямик.

     

    Окрест не умолкает зябкий шепот

    Продрогших лип, молящихся о нём, 

    Как будто и поныне дышит что-то

    В укромной тьме под штопаным сукном,

    Припоминая век, дорогу, имя…

    И, вымокнув до нитки, существо

    Из драпа и дождя вдруг приобнимет

    Древесный ствол, приветствуя его

    Пустыми рукавами в безглагольной

    Взыскующей тоске, замрет столпом,

    Делясь обжитой, в швы проникшей болью

    И так и нерастраченным теплом.

     

    И, словно преисполнившись от этой

    Насущной траты, выдохнув ой-вэй,

    Бредет в обетованный омут, в гетто

    Воспоминаний – к призракам своей

    Пустыни одиночества – вот лавка,

    Где весело бранятся молотки

    Жестянщика, вот скрипочка, заплакав,

    Вновь разрывает небо на куски,

    Вот рыночного дня картавый идиш,

    И тополь, что ютится у реки.

    Оставь, входящий… ты уже не выйдешь

    Отсюда, всем надеждам вопреки.

    И всё, что ты увидишь здесь и встретишь,

    От лебеды до белых облаков –

    Пустых одежд пылящаяся ветошь,

    Суконный хлам на вешалке веков.

     

    По улочкам поплывшего местечка

    В кромешный дождь, что льет по четвергам…

    ......................................

    Не то смешной сверчок бубнит за печкой,

    Не то весь белый свет трещит по швам.

      

    *  *  *

     На Париге юродивый бредит о чём-то, врёт,

    изъязвлён ли язык его речью зело премудрой,

    бубенцов ли бряцающих полон беззубый рот? –

    не уймёшь дурака, нараспев он читает утро,

    будто небу вверяет чудное своё враньё.

    Что он смыслит в небесном? – ни бе, ни ме, ни бельмеса.

    Вся его ойкумена – барачный глухой район

    (погребение в рай состоится за счет собеса).

    Бубенцы всё надсадней, и ветер, упав с высот,

    разоряет окрестность, лишенную всякой веры,

    словно пристав буянит, надравшийся в хлам, и вот,

    обмирая от страха, дрожат оборванцы-скверы.

    То ли будет ещё знаменье – лишь дайте срок,

    небо в сумерки канет, и след его там сотрётся,

    и, как в детстве, в дурной голове засвербит сверчок,

    впавший в ересь чудесную, в сумасбродство.

     

    *  *  *

    Ты умер, едва проснувшись, чуть свет, внезапно.

    С улицы пахло яблоком, стружкой, снегом.

    И кто-то, никем оказавшийся, ставший неким

    пробелом, лакуной, вбирая щемящий запах,

    лежал посредине зимы, посреди обломков

    религий, империй, времен, кораблей и прочих

    скрипучих безделиц. И гулкий глагол, обмолвка,

    неведомо чья, претворяли и беглый почерк,

    и почву зимы, воцарившейся в мире. «Умер» –

    гремели столетья, а ты всё лежал, покоясь

    на утлой кушетке, чуть свесив коленки в космос

    прокуренной комнаты, – гамлет, вернее, гумберт,

    профукавший девочку-жизнь. Глубоко и сладко

    дышалось тебе спелым яблоком, снегом, стружкой.

    Вернее, кому-то, избывшему без остатка

    себя самого. И сестрой, сиротой, простушкой

    стремглав обернувшись, с ним девочка в такт дышала

    и всё ворковала, целуя глаза и губы:

    мой гамлет беспамятный, мой бестолковый гумберт,

    не помнишь меня? Что ж, попробуем всё сначала –

    от яблока, что едва качнулось назад, на запад,

    от вязкой зимы, от купели студеной, ранней.

    Ты умер сегодня, чуть свет занялся, внезапно.

    Ты только рождаешься, ты ещё там, за гранью...

     

    *  *  *

    Надломившись, хрустнет ветка в загустевшей тишине,

    и взметнется занавеска в чьем-то пристальном окне,

    и замрешь во всей крамоле на миру и на ветру,

    пыль – столпом краеугольным, время – пылью, подобру-

    поздорову заводного не унять теперь сверчка,

    что за ключик, что за слово так заводит дурачка?

    Пыль глотая, он стрекочет граду, миру, муравью

    всё беспамятней, всё громче жизнь мелькнувшую свою,

    и каким-то чудом длится, длится эта стрекотня

    тридесятую седмицу нескончаемого дня.

    Что ни звук – пыльца и споры. Ну же, ври и ворожи,

    видишь, как травинкой сорной прорастает снова жизнь,

    как из ветки по надлому выступает млечный сок –

    словом вспыхнувшим ведомый, ворожи и ври, сверчок,

    выговаривай по слогу, проговаривай тщету,

    что б там ни было, у бога каждый голос на счету –

    бормотанье, посвист, лепет… Растворившись в стрекотне,

    гаснет день, но всё теплеет свет в распахнутом окне,

    всё цветет окрест цикута – горький вкус пыльцы во рту,

    и легко стоять как будто на миру и на ветру…

     

    * * *

    Окна распахнуты в дрёмой сморённый двор,

    в рай тополиный, в топленый желток июля.

    Ворон залетный здесь жуткое «Невермор»,

    если б и крикнул, прослыл бы лгуном огульным,

    ибо ничто не закончится. В трын-траве

    твой неизбывный кузнечик опять латает

    ветхую музыку, лапок не покладая –

    всё не уймётся стрекочущий экстраверт.

    В зёв подворотни стекает сомлевший свет,

    тьма уминает его, словно мякоть дыни.

    Сиднем на лавке пикейный сидит жилет,

    ждёт собутыльников, старый чудак, в пустыне

    вечного полдня. Он жаждет раскрыть глаза

    миру и граду на всё, что вот-вот настанет.

    Множество бурь разразится в его стакане –

    грянет Цусима, Авроры шарахнет залп,

    град содрогнётся, и Ной возведет ковчег –

    если иной, то спасаешься лишь ковчегом…

    Там, за окном, неопознанный длится век,

    длится и длится, пока ты июльским снегом

    бредишь за пыльными стеклами, ищешь ключ

    к вставшим часам, запершившему в горле слову.

    Воздух июльский удушлив, душист, колюч,

    вот бы уснуть и наутро родиться снова

    здесь, в этой комнате, в этом июле, но

    все ещё будут живыми... Отцовский свитер

    пахнет теплом, и щемящая «Рио-Рита»

    плещет во двор сквозь открытое в ночь окно.

     

     




    Категория: Бриллиантовый век | Добавил: Лиля (16.12.2013)
    Просмотров: 1480 | Комментарии: 1 | Теги: Олег Горшков. Зависшее время | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    1  
    Дорогой Олежка! Поздравляю тебя с выходом на казахстанский степной простор.  
    Все акыны - с тобой!

    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика