Поиск

Новые статьи в Архиве КБ

[29.03.2016][Повести и романы]
Улыбка Джоконды Просмотров: 766 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Стихи]
Яна Абдеева. Рожденная летать Просмотров: 1535 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (3)
[01.02.2015][Книжные рецензии]
Елена Невердовская. Греки — Скифы — Готы. Сезон первый Просмотров: 1256 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ. Продолжение Просмотров: 1218 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Тамара Шайкевич-Ильина. МОЯ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ СОВЕТОВ Просмотров: 1235 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)
[01.02.2015][Мемуары]
Ольга Мельникова, Леон Матус. ТЯРПИ, ЗОСЯ, ЯК ПРИШЛОСЯ! Продолжение Просмотров: 1322 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (6)
[01.02.2015][Интервью]
В «Контакте»: Яна Абдеева Просмотров: 1453 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (0)

Самые читаемые в Архиве КБ

[17.10.2012][Стихи]
Тамара Мадзигон (1940-1982). Стихи Просмотров: 11197 | Рейтинг: 5.0/2 | Комментарии (1)
[15.06.2012][Православная книга]
Марина Мыльникова. Белая ворона. Наталья Сухинина Просмотров: 7804 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[25.01.2014][Статьи]
Яна Абдеева. «Я жизнь должна стихом измерить...». О творчестве Фаризы Онгарсыновой Просмотров: 5929 | Рейтинг: 0.0/0 | Комментарии (1)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5447 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[17.10.2012][Мемуары]
Вспоминая Тамару Мадзигон Просмотров: 4650 | Рейтинг: 5.0/1 | Комментарии (1)

Самые рейтинговые в Архиве КБ

[25.05.2012][Статьи]
Геннадий Банников. Смысл звука Просмотров: 3278 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (19)
[31.05.2012][Шаржи С. Алексеева]
Сергей Алексеев. Шаржи на писателей Просмотров: 5447 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (8)
[18.10.2013][Стихи]
Станислав Осадчий. Путь (стихи из романа "Шкипер") Просмотров: 3344 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (0)
[22.06.2012][Рассказы]
Борис Стадничук. Лимб. (Петруха и Пастернак) Просмотров: 3620 | Рейтинг: 5.0/4 | Комментарии (5)
[19.07.2012][Стихи]
Евгений Демидович. А свет ещё горит Просмотров: 2776 | Рейтинг: 5.0/3 | Комментарии (1)

Новые файлы в Архиве КБ

[21.07.2015][2014]
№ 4, 2014 1149 | 3 | 55
[19.01.2015][2014]
№ 3, 2014 1448 | 0 | 79
[09.10.2014][2014]
№2, 2014 1522 | 0 | 96
[30.09.2014][2014]
№1, 2014 1494 | 0 | 140
[25.01.2014][2013]
№6, 2013 2162 | 0 | 379

Самые популярные темы форума

  • Монстры в творчестве Пушкина (стихотворение "Пророк") (51)
  • ВСЕМ ПОСЕТИТЕЛЯМ/ФОРУМЧАНАМ. (27)
  • Даун (25)
  • Липовый дождь (22)
  • Я у Ваших ног (21)
  • Опросы

    Какие книги Вы предпочитаете?
    Всего ответов: 118

    В галерее

    Всего материалов

    Публикаций: 659
    Блогов: 535
    Файлов: 77
    Комментариев: 8713
    Новостей: 1074
    В галерее: 193
    Объявлений: 5
    Форумы: 690
    FAQ: 7

    Блог

    Главная » 2013 » Сентябрь » 24 » Евгений Русских. День, когда облетели листья
    12:13
    Евгений Русских. День, когда облетели листья


     

    1

    Лена старше меня на два года. Она учится на третьем курсе на филологическом факультете. Мы соседи. Ее балкон – на третьем этаже. А я живу этажом ниже.
    - О, Жан! Привет! Поставь битлов, а! - перевешивается она через перила балкона, и ее длинные волосы ниспадают вниз золотистым водопадом.   
    Я смотрю ввысь. Ее стройные ноги уходят вглубь ее халатика с белыми драконами. Далеко уходят. Моя голова начинает кружиться...

       Мы не знаем – как высоки -
       Пока не встаем во весь рост –
       Тогда – если мы верны чертежу –
                                                                    Головой достаем до звезд.
                                                                    Обиходным стал Героизм,
                                                                    О котором Саги поем -
                                                                     Но мы сами ужимаем размер
                                                                     Из страха стать Королем.
                                      
    Это стихи Эмили Дикинсон прочитала мне Лена.
    Она тоже пишет стихи. Они немного похожи на стихотворения Эмили, такие же импульсивные строки, беглые, нервные, - и тире точно в торопливой задышке. И одно из ее стихотворений я напел на магнитофон.
    Лена знает, что я люблю ее.
    Однажды, когда моих родителей не было дома, мы с ней слушали «Белый альбом», попивая легкое белое вино. Лена была веселой. И мне хотелось длить и длить эти невыразимые мгновения счастья. Я взял гитару и стал подыгрывать битлам.  Что только не вытворял я с гитарой! И Лена, в легком сарафанчике, вся загорелая, хохотала, нервически откидывая голову с распущенными по плечам волосами. Такой красивой я еще никогда не видел ее. И я сказал ей: «Знаешь, Лена, в твоем лице, в твоих губах, единственных из миллионов, есть что-то вечное. То, что заполняет ранящую дыру во мне, с которой я родился». Не справляясь со своей любовью, я хотел упасть перед ней на колени и сказать уже напрямую: КАК Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Но в этот момент зазвучал «Блюз для тебя», и она, проведя рукой по моей голове,  встала с кресла и начала танцевать, кружась по комнате.   
    За открытой балконной дверью ворчал гром. Синие электрические вспышки молний выхватывали из сумрака ее обнаженные руки, бледное лицо с полуприкрытыми глазами. Я пригласил ее на танец. Мы топтались, дружески обнявшись. Но при этом были как два магнита, поля которых должны были совместиться – так близко они подошли друг к другу, - но этого не происходило. И напряжение росло. Мне казалось, что в атмосфере скопилось все электричество мира, готовое вот-вот разрядиться. И взрыв раздался.
    Точно залп из ста тысяч орудий флагмана, ударил гром. Хлопнула балконная дверь. Зазвенело стекло. И Лена выскользнула из моих объятий.
    Мы выбежали на балкон и  задохнулись...
    Это был сплошной ливень, гром и молния! Дождь словно сетью, охватил весь мир. Надев ходули, ливень шагал по улицам и переулкам, затопляя их бурлящими потоками, по которым неслись машины, освящая фарами целые реки.
    - Riders of the storm,   - пропел я голосом Джима Моррисона, и мелодия оторвалась и улетела с ветром.
    Мы что-то кричали друг другу. А удары грома продолжали сотрясать небо. Казалось, еще один такой залп, и все рухнет, все разлетится в тартарары на отдельные атомы, частицы, и уже ничего больше не будет, и уже ничем и никогда нельзя будет собрать и соединить воедино куски людей, вещей, явлений. Но вдруг все разом оглохло...
    - О, боже... Смотри! – вдруг закричала Лена, показывая рукой на бушующее небо. 
    Я взглянул в небо и почувствовал, как  в моих жилах леденеет кровь.       
    Это было Чудовище. Такого ужасного лица, созданного нагромождениями черных клубящихся туч, мне еще не приходилось видеть. С пылающими жутким светом глазами и с разверзнутой пастью, из которой бил такой же адский огонь, на нас смотрел сам Дьявол, парализуя волю картиной своей безграничной властью. Тоска сжала сердце...
    - Мне страшно, - прошептала Лена и прижалась ко мне всем телом.
    Ее бил озноб.
    Я закрыл балкон и, как какой-то киногерой, поднял ее на руки, положил на кровать и стал целовать. Мы боролись. Мне казалось, стань мы единым целым, и мир, раскалываемый громом  на куски, будет спасен...
     - Не надо!.. - вдруг  сказала  она.  Потом заплакала.
     Я сел спиной к ней, закурил.
    - Ох, какой же ты еще ребенок! – обняла она меня за плечи и поцеловала в затылок, как мать или  старшая сестра: – Ой, мокрым сеном пахнут...    
    Я молчал, разыгрывая обиду. В груди и вправду саднило. Но где-то в глубинах души, в одном из ее уголков, уже приподнимался под обломками, встряхивался ангел, тихо радуясь, что его небесная подруга сохранила крыла, а дурак, которого он охраняет, то бишь, я, не навредил себе.
    - Лена, прости, - сказал я. – Сам не знаю, что на меня нашло.
    - Проехали, - сказала Лена. - Ты, мой лучший, самый, самый лучший друг, каких у меня никогда уже не будет, и я не хочу тебя потерять.  Но ты живешь, как на войне, Ванечка. Навыдумывал чудищ, и воюешь с ними, а они только в сказках бывают. Смотри, вон солнышко из-за туч выглядывает. И где дьявол? Это игра природы. Просто ужасное совпадение.
    - Это не совпадение,  - сказал я. – Война давно идет на земле. Только слишком мало людей видят и слышат это. Да и как, кому это объяснишь?
    - А ты напиши книгу «Моя война», или что-то в этом роде, - сказала Лена. – Или лучше сказку «Как Иван Чудище завалил».
    - А эта мысль,  - сказал я. – Я напишу рок-оперу.
    И  внутренним взором увидел  себя, лежащим под дубом – после битвы - с раной в груди, и как Лена, проходя мимо, говорит своей матери: «Бедный Ваня, может, он не был таким дикарем, каким казался. И ему было больно и очень страшно умирать. Но он умер и за нас, мама!»
    ...Лена убегает, стуча каблучками.
    А меня сжигает пламень. Этот огонь любви намного глубже, сильней и страшней всех прочих огней и моих фантазий, полыхающих в моей груди. Он изнуряет меня. И порой я не нахожу себе места от предчувствия еще неизведанного счастья, если бы Лена... Но это – без шансов. У нее есть парень. Зовут его Вадим.

    2

    Вадим ее сокурсник. Он похож на красавца Роберта Планта из  Led Zeppelin, но к  року он не имеет никакого отношения. Его кожаные куртки, фирменные джинсы, весь этот дорогой прикид, лишь банальный образец мимикрии. Придет время и он скинет свою рокерскую куртку, как надоевший до чертиков временный камуфляж, и с удовольствием облачится в костюм бизнесмена. Он сам однажды говорил мне, хорошо поддатый:       
    - Главное, вырваться за кардон, а уж там ... Я потревожу ихних шулеров, как поет Высоцкий!
    - А Лена? – сказал я.
    - Что Лена? – сдвинул он свои красивые брови к переносью, и в его синих холодных глазах вспыхнул злой огонек.
    - Ну, ты за бугор, а Лена?
    Вадим расхохотался, но глаза у него сузились, как у волка, готовящегося к прыжку.
    - А это, пацан, не твоего ума дело. Понял?
    Я не терплю даже малейшей насмешки над собой, и мой загривок мгновенно ощетинился, я незаметно выпустил когти. Но, видно, Вадим что-то почувствовал.
    - Я люблю ее, -  сказал он серьезно и скромно. –  Она поедет со мной.
    Зверь во мне сжался, улегся, положив морду на лапы, я разжал кулаки. Да, что там говорить, в уме и прагматизме Вадиму не откажешь. Плюс - охраняющие крылья его высокопоставленного отца, под которыми он живет. И хотя он поносит державу, на чем свет стоит, и во многом прав, когда говорит, что такое, как сейчас, творилось только в период загнивания уже не существующих аристократических и абсолютных монархий, - он плоть от плоти детеныш  системы. Я это понял, когда он однажды сказал мне, снисходительно похлопав по плечу, что система, которую мы, бунтари без идеала, хотим разрушить, не стена, а дорога наверх. К славе, к богатству. И только глупцы этого не видят. И не используют этот шанс. Короче, угождай системе, не зли ее, не дразни и сможешь добиться многого. У Вадима есть все, о чем только можно мечтать: от американской стереосистемы до «байка», на котором он  увозит Лену на остров Комсомольский, где за высоким бетонным забором с надписью «вход воспрещен» возвышается дача его отца, похожая на дворец. Девчонки сходят по Вадиму с ума. Но Лена? Почему она-то не видит, что за могучим взором его холодных глаз - пустота.   
    Но сколь Вадим не пуст в своем существе, он все же владеет реальной силой. Мне всегда приходится напрягаться в его присутствии, все время внутренне сопротивляться против него. Чтобы не поддаться его чарам, как поддалась Лена, и не сбиться с пути. Но, возможно, я преувеличиваю, наделяя его демоническими чертами. Ведь Лена любит его, а не меня. И я, конечно, ревную и потому никак не могу быть объективным в отношении  него. Тут нужны чистые руки и холодная голова. Чудовище, которое во мне сидит, только того и ждет, чтобы схватить тебя акульей хваткой и столкнуть в бездну. И столкнуло.

    3

    Я лежал на кровати лицом к стене, горюя по брату, когда пришла Лена.
    - Давай, поднимайся, – сказала она, погладив меня по голове. - Сегодня в Доме культуры вечер поэзии. Поможешь мне написать отчет.
    И как я не отнекивался, Лена все же вытащила меня из дома. 
    На такое мероприятие я попал впервые. В зале почти не было молодежи. Дяди и тети по очереди выходили на сцену и читали свои опусы.
    Стихи так называемых непрофессиональных авторов вызывали во мне множество чувств, но мне становилось только хуже. И во мне копился протест.   
    На сцену вышел очередной поэт. Плотный дядя с благородной, что называется, сединой на висках, и с многословием честного простака объявил, что он-де вовсе не поэт, а стихоплет. И зал взорвался аплодисментами этому признанию в собственной глупости. Свой садово-огородный опус «Дачник» господин Стихоплет читал бесконечно долго, истязая, главным образом, тех, кто еще не выступил и, волнуясь, ждал своего выхода на сцену.  «Какой дачник? Почему – дачник?» - тупел я умственно, душевно и физически. И хотелось крикнуть: «У меня брат умер, и мать от горя слегла! И я не знаю, как и зачем жить?». Но я уже приучил себя сдерживать приступы отчаяния и не дергаться.
    Гаврилиаду о дачнике сменило бесконечное, как веретено, женское рукоделие. Поднялась на сцену учительница из нашей школы. Что-то о зорьке, о чарующих закатах и соловушках, которых кто-то очень любит слушать всю ночь, сидя в камышах. Лицо литераторши, обычно надутое, теперь светилось экстазом вдохновения, и как это не вязалось с той загустевшей скукой, которая царила в классе на ее уроках по русской литературы. И я не выдержал, засопел: «Лена, я пойду, очень курить хочется» Но Лена удержала меня: «Потерпи, будет перерыв – вместе уйдем».   
    Я остался. И вытащил из памяти стихотворение Джеймса Дугласа  Моррисона «Широты лошадей». Так назывались экваториальные штильные полосы, в которых застревали испанские корабли. Это место бесконечного удушливого штиля, где опадают паруса, утомляется человек, и неподвижный горизонт так недосягаем, что поражает волю и притупляет мысль. Чтобы облегчить судно, морякам приходилось вываливать за борт подыхающих рабочих лошадей, которых они везли в Новый Свет. Обезумевшие от голода и смрада, матросы подводили их к краю, а лошади начинали  метаться из стороны в сторону и лягаться. Это было для всех настоящей пыткой - наблюдать за этим: как с огромными глазами, выпирающими ребрами, с неестественно длинными ногами лошадь падает в море, еще некоторое время плывет, а затем теряет силы и просто идет ко дну... медленно тонет... А ветер по-прежнему встречный, и уже кончилась пища, и кончилась пресная вода... Вот о чем было это стихотворение. И меня вдруг пронзила мысль: как бы осмысленно, умно и благородно я ни научился жить, все равно я навек обречен - бродить одиноким скитальцем среди тех, чей мир не распространялся до параллели подыхающих лошадей.      
    От этой мысли мне стало совсем тяжко.
    Из комы меня вывела Лена: «Ванька, очнись!..». Оказывается, меня заметила в зале учительница по литературе. Продолжая пребывать в экстазе вдохновения, она  обращалась ко мне, чтобы я прочитал свои стихи.
    - Мы же знаем, что ты играешь в ансамбле. И пишешь песни.
    Я извинился, сославшись на то, что тексты для песен, это не стихи.
    - Уж где-то, в подворотнях, они такие  смелые, - бросил какой-то тип с унылым лицом старого козла.
    Какая-то темная сила подбросила меня с места. И, как в бреду, вышел на сцену. И еще больше злясь на себя,  нервно стал читать «Широты лошадей», объявив, что это стихи Джима Моррисона, американского поэта, лидера группы «Двери». Читал я плохо, нервно,  дергано. А после, как молитву во спасение, еще одно из его стихотворений, но уже чуть не плача:
                 Благодарю тебя Господи
                 за это сокровенное белое сияние
                 огромный город встает из-за моря
                 у меня ужасная головная боль
                 из которой соткано будущее...
        
       В зале царила гробовая тишина. Я сел на место. Лена положила свою руку на мою. Ведущая вечера, местная поэтесса, задумчиво поправила очки на своем носике и сказала с обидой в голосе, что такие, мол, извините за выражение, стихи она могла бы писать по десятку в день. По залу прокатилась волна одобрения. Дяди и тети словами и мимикой выражали ей свою солидарность:
    - Эту молодежь надо еще учить да учить...
    - Взяли моду: секс, тоска... Кто он, этот Моррисон?
    - Это ж, белые стихи, - сказал кто-то.
    -  Это сбор крестов по могилам, а не стихи...
    - Ясное дело, раз их писал наркоман, -  бросил  унылый тип.
    Тут-то во мне и шевельнулось Чудовище.
    - Только Моррисона, пожалуйста, не трогайте! - крикнул я.
    Злость застилала мне глаза, пульсировала в висках.
    Я поднялся с места.         
    - Вам что мало Лермонтова, которого вы убили!
    И покатило, и поехало. Я припомнил им Бродского.
    - Не вы ли добронравные мещане упекли его на пять лет в лагерь, а потом лишили родины, навечно разлучили с отцом и матерью!
    Вспомнил Высоцкого, задохнувшегося среди бездарностей от копеечной культуры.
    - А Тарковский? – кричал я. – Где его фильмы! Не с вашего ли молчаливого согласия они исчезли с экранов! Серость никогда не признает гения, пока он жив! Искалечить – о, это мы умеем. А потом, когда он умрет от тоски среди вас, вы ему памятник на могилу... Но даже мертвый он напоминает о вашей серости... Представляю, как вы кудахчете, откопав какую-нибудь мерзость о том или ином творце в его дневниках, как радуетесь слабостям того, кто был выше вас...
    - Вызовите милицию!  - крикнул кто-то.
    Я хотел уйти, но вдруг заметил, как один мужик, тренер из детской спортивной школы, бичевавший в своих стихах быт студенческих общаг, идет ко мне, проявляя признаки тупой агрессии.
    Мне вдруг стало весело.
    Я раскинул руки точно распятый, не преминув поактерствовать. И вдруг встретился с темными глазами Лермонтова (портрет на стене). Мне показалось, что Лермонтов смотрит на меня с пониманием и сочувствием...
    Волосатые руки  «качка» схватили воздух. Я вынес правую руку, чтобы ударить левой, но в этот миг на моей руке повисла Лена. Я даже не подозревал, что она такая сильная.


    Потом мы с Леной сидели на каменных ступенях амфитеатра Набережной, и пили из горлышка дешевое болгарское вино. Быстро сгущались сумерки. От реки, потерявшей свои границы, несло холодом.
    - Люди есть люди, -  отчитывала меня Лена. -  И если они не понимают того, что понимаешь ты, это еще не повод возноситься над миром. В противном случае, грош цена твоей одаренности...
    Лена была, конечно, права. Так-то я стремлюсь к спокойной всепрощающей мудрости, к нравственному совершенству, к Дао и Дэн! Но вино сделало свое дело. Демоны разрушения покинули меня.
    - Лена, почитай что-нибудь? –  попросил я.

                                            Нам никогда не вернуться в Элладу
                                            Наш потонет корабль, ветер следы заметет, -

    продекламировала  она со вздохом.
    Мое сердце сжалось.
    - Это твое?
    - Нет. Это Константин Вагинов. Питерский поэт, хорошо забытый...
    - Лена, -  только и смог выговорить я.
    - Что? – сказала она, задумчиво глядя в черный поток реки с разломанными зигзагами береговых фонарей.
    И тут меня прорвало. Впервые я заговорил о том, что я чувствую себя чужаком среди людей. Что мне, вообще, не хочется  так жить. Потому что я не вижу смысла своего существования. А жить без веры в возможность совершенства, не могу и не хочу. Я говорил о том, что не могу больше ждать ее, все время ее ждать. Торопить дни: чтобы они поскорее прошли, пропали. И получается, что моя любовь соприкасается одной гранью со смертью, я как бы стремлюсь приблизить конец. Что она для меня высшая ценность, и любовь к ней – моя главная роль на Земле, ради чего я и родился. А между тем я вынужден все время играть другие роли, мне не свойственные, то клоуна, то хулигана...
    - И мне иной раз кажется, что вся моя жизнь – сон. Знаешь, как в «Blues» у Джимми Хендрикса:

                                           Проснулся утром, не заметив, что умер, -

    Пропел я, дурачась, чтобы скрыть слезы.
    - Я не знала, что ты такой, - сказал Лена, положив мне на плечо свою голову.
    Голос у  нее был низкий до хрипоты.
    - Какой? – выдохнул я.
    - Глубокий.
    - Да уж, - сказал я, сглотнув ком в горле.
    - Вот, скажи, если бы твоя девушка забеременела, чтобы ты выбрал - ребенка или все золото мира? – нервно засмеялась она.
    Я сказал.
    - Ясненько. Я и не сомневалась, что так ответишь.
    - А что? Есть  другие мнения?
    - Давай-ка еще по глоточку, - сказала Лена осевшим голосом.
    Мы выпили. И Лену вырвало.
    - Пойло, - сказал я и зашвырнул недопитую бутылку в реку.
    - Это не пойло, - сказала Лена. – Вино не при чем.
    Только тут до меня дошло.
    - Лена, - сказал я, помертвев. - Все будет хорошо. Вадим тебя любит, он мне сам говорил.
    - Ничего больше не будет, - сказала она, глядя как бы сквозь меня, куда-то в темноту, будто в вечность. – Вадиму важней карьера, чем ребенок.
    И  Лена заплакала.
    Я дал ей сигарету, а сам спустился по ступеням к самой воде, сел на корточки.
    Черное тело реки вскипало волнами, будто живое. Я смотрел в воду. Что, там, в глубинах, под черным покровом? Какие миры? А вдруг и там, в иных мирах, такая же бессмыслица, что и здесь, на земле? От душевной усталости нахлынули безнадежные, мрачные мысли. Раньше у меня были чаяния и ожидания, вера и вызов крылись в моих текстах. Теперь не было ни того, ни другого, ни третьего...
    - Господи, помоги ей,   - сказал я, думая о Лене.
    Вода лизнула ноги. Но вместо того, чтобы отодвинуться от края, я как клоун, который все портит в самый ответственный момент, приблизился к воде, затопившей ступени, и, сидя на корточках, стал покачиваться с носков на пятки... Тяжелая, как чугун, голова опережала мысль. Я тупо увеличивал амплитуду...
    Очнулся я в воде. Какое-то мгновение между падением и намоканием одежды, я, видно, был действительно мертв. Тяжелым намокшим мешком течение несло меня вдоль парапета. Потом в мозгу мелькнуло: вот она – смерть героя. Но это тотчас прошло – как только я заметил, что течение стало относить меня к стремнине. Мгновенное отрезвление, и я бешено колочу по воде руками и ногами... Не знаю, как мне удалось перебить поток и достичь парапета. Цепляясь пальцами за бетон, изъеденный ледоходами, я  с трудом выбрел против течения к ступеням набережной. Лена стояла по колено в воде, держась  рукой за торчащую из бетона арматуру.  Она подала мне руку.
    -Ты что удумал? – выбивая зубами дробь, проговорила она.
    Мы стояли крепко обнявшись.
    - Лена, давай уедем, -  сказал я, чувствуя себя пустым.
    - Давай... Давай, Ванечка, уедем! Только куда?
    - Я знаю остров, -  сказал я.
    -  Остров невезения?
    -  Нет. Это звезда между небом и адом, упавшая в море.
    -  Домой, домой, - испугалась Лена за мой разум. - Лечить душевные раны.
    Душевные раны мы лечили горячим чаем с медом, которым нас отогревала мать Лены, Эльвира Алексеевна, интеллигентная и молчаливая женщина, не задавшая нам ни одного вопроса: что произошло и почему. А через месяц Лены не стало.

    4

    Но мне кажется, что она просто уехала. Далеко-далеко. Куда никто не знает дороги. Живет там себе, поживает. И пишет свои стихи.
    Я не верю, что она исчезла бесследно. Не потому, что я не видел ее мертвой. Так как в день ее похорон, я ушел в лес и пролежал там, в траве, под деревом, до темноты, холодный и недвижимый, как покойник. А потому, что когда я думаю о ней, то почти физически ощущаю, что она здесь, рядом со мной. Вот и сейчас она здесь. В  маленькой комнатушке Дома Культуры, заставленной аппаратурой. На колонке горит свеча, за приоткрытым окном льет дождь, и я под шум ливня наговариваю на магнитофон эти строки.  А Лена сидит на стуле за барабанами и внимательно слушает, склонив к плечу голову. Но вдруг за приоткрытым окном вспыхивает молния, и доносится раскат грома, и Лена вздрагивает, глаза ее мертвеют. И, будто спохватившись, что отныне ее дом не здесь, а  на небесах, она исчезает.   
    - Ах, Ванечка, как же тут, на земле, красиво! - вновь возвращается она с обрывком  веревки на шее. –  А там дождей не бывает. И вдруг смеется:
    -  Ох, какой же ты смешной. Сидишь тут один в темноте. Как филин. Ты что, совсем разучился  радоваться!
    Господи милостивый, как же я рад, что она смеется!
    И чтобы еще сильней рассмешить ее, я изображаю филина, вложив в этот образ весь свой актерский талант:
    - Ух, ух, ух...
    - Ох, Ванечка, прости... - стонет Лена, сдерживая приступ смеха.
    Глядя на нее, и я начинаю гыгыкать. Судорожные звуки, издаваемые мной, скорее похожи на икоту гориллы, чем на человеческий смех. Но это только подливает масло в огонь. И вскоре мы хохочем вместе. С грохотом падает на пол микрофонная стойка, и мы выкатываемся из комнатушки в коридор, потом оказываемся в актовом зале, где однажды я чуть не подрался с поэтом-физруком. И продолжаем хохотать, катаясь  по пустой сцене, как сумасшедшие...
    Я бегу за кулисы и врубаю магнитофон, подхватываю Лену и кружу, кружу ее в вальсе, только бы отвлечь ее от мрачных мыслей, отвести от нее беду...
    Вот что должен был я сделать в тот день. Когда с деревьев облетели все листья. Тяжело мне вспоминать его. Но кто напишет о Лене, если не я.
    А был тот день ветреный, холодный. Я пришел в университет на занятие литературного кружка «Устье», где собирались студенты словесники. Вошла Лена. И в моих глазах закипели слезы. Я не псих. Но со мной так бывает, когда я вижу подлинную настоящую красоту. И вообще, осенью я делаюсь какой-то нервный, все чувствую остро. Да и литературный кружок я стал посещать по одной причине: хотя бы изредка видеть Лену.      
    Лена пришла с Вадимом. Но вдруг порхнула ко мне, на камчатку.
    - Я с тобой, можно?
    А Вадим, ухмыльнувшись, упал на стул в соседнем ряду, вытянув в проход свои длинные джинсовые ноги. Сам он не писал. Но на ребят из «Устья» смотрел с этакой тихой усмешкой последнего вседержителя истины. Будто не видел или не хотел видеть в их мучительных попытках познать себя и свое место в мире какой-то смысл, а видел лишь бессмысленную трату душевной энергии, всю тщету жизни, как он по-книжному говорил. Сергей Анатольевич Монахов, руководитель «Устья», неподдельно добрый, побитый жизнью человек, смотрел на человеческую жизнь иначе - как на разворачивание трагедии. Не потому, что мы все умрем, не узнав истины. А потому, считал он, что человек неизменно терпит крах, как только начинает истине служить, распинаясь между землей и небом. Его точка зрения была мне ближе.
    Так вот, вошла Лена и неожиданно села со мной.    
     Меж тем, Монахов, с седой шевелюрой и с прокуренными легкими, убежденно говорил что-то о любовной линии, помогающей писателям раскрыть характер героев. Вадим слушал его с улыбочкой мэтра на тонких губах. К азбучным утверждениям Чехонте (так с его подачи мы называли Монахова) он относился с нескрываемым снисхождением. Я же почти не слушал нашего добряка. Да и Лена, как и я, была нервно-взволнованная. Она часто поправляла свой белый воротничок, выпущенный поверх черного джемпера. Вздыхала, думая о чем-то своем, явно невеселом. Страшась за нее, я  думал о том, что вот бы жить вдвоем с Леной где-нибудь на маяке, на берегу океана. Я бы ловил рыбу и обеспечивал бы ее всем необходимым, а она бы беззаботно писала свои замечательные стихи...
    - Где ты витаешь, Иван? -  вернул меня  в класс Монахов.
    Высокий, худой, в «ленноновских» очках, одновременно похожих и на пенсне Чехова, он смотрел на меня с таким скорбным выражением, что я устыдился и всем видом попросил прощения.
    - Так вот, в этом шедевре, «Легкое дыхание», Бунин лаконично и без особых эмоций поведал о том, как погибла гимназистка Оля Мещерская, - продолжал Монахов, покашливая.         
    Я посмотрел в окно. Небо было чистоголубым, как весной. Черные деревья в университетском дворе почти облетели...
    - Вы помните..., - донесся до меня голос Монахова. -  Оля Мещерская записывает в дневнике, что ее соблазнил старый ловелас, друг отца Малютин. Вот что она записала...
    Монахов взял томик Бунина и стал читать:
    - Я не понимаю, как это могло случиться, я сошла с ума, я никогда не думала, что я такая! Теперь мне один выход... Я чувствую к нему такое отвращение. Что не могу пережить это!
    Он сделал паузу.
    - Однако пережила... – бросил Вадим, зевнув.
    - Не могу пережить это, - значительно повторил Монахов. - А примерно через полгода казачий офицер, как пишет Бунин, некрасивый и плебейского вида... Не имевший ровно ничего общего с тем кругом, к которому принадлежала Оля Мещерская, застрелил ее на платформе вокзала, кха... среди большой толпы народа. Началось следствие. И этот офицер заявил судебному следователю, что Мещерская завлекла его. Была с ним в связи, поклялась быть его женой. А на вокзале, в день убийства, провожая его в Новочеркасск, вдруг сказала ему, что она и не думала никогда любить его. И дала ему прочитать ту страничку своего дневника, где говорилось о Малютине...   
    - Врал он! – сказал Володя Осипов, студент с филфака. – Шкуру, гад, свою спасал...
    - Браво! – захлопал в ладони Вадим.
    - Если хотите, Вадим, высказать свое мнение, то мы вас слушаем, - нахмурил брови Монахов.
    - Что ж, позволю себе не согласиться с этим юношей, - начал Вадим, взяв мерзкий тон старого профессора из допотопных романов.–  Признайтесь, Владимир, что читали вы этот рассказец явно невнимательно. А скорочтение, как известно, к добру не приводит. А если бы наш подающий надежды поэт вчитался бы в текст, то он не мог не заметить факты, говорящие о том, что в заявлении офицера не все ложь. И что Оленька наша весьма расчетливо и обдуманно выбрала себе в любовники казачьего офицера...
    -  Ну, ты даешь, Вадим,  -  осклабился Осипов. -  По-твоему  у них что-то было?
    - Да разве в этом дело! – вдруг сказала Лена. – Было или не было. Да хоть и было, и, наверное, было. Ну и что? По-моему, вопрос о нравственности здесь вообще не стоит. Ведь Оля сама говорит начальнице гимназии, что она не виновата в том, что у нее красивые волосы. Она не виновата, что у нее от природы красивые волосы. И ненужно ее оправдывать. Разве в природе есть вина или распутство?
    - Хорошо, - сказал Монахов, его серое лицо посветлело. – Очень хорошо. Спасибо, Елена Николаевна. Большое спасибо...
    Казалось, он сейчас прослезится. Но встрял Вадим.
    - Разрешите? - и улыбка мэтра сбежала с его губ. - Значит так. Путалась ли Оля с офицером? Отвечаю: да. Теперь, Володя, смотри сюда. Оля убита офицером? Убита. Ее дневник остался в шинели убийцы? Остался. Это факты, и отмахнуться от них нельзя, так? Но есть еще один факт. Как ты думаешь, почему Оля пришла провожать этого плебея, ничего не имеющего общего с ее аристократическим кругом? А? Что, ей мало было сплетен о ней? Зачем ей, красавице, так светиться на вокзале, компрометировать себя, давать обывателям пищу для сплетен? Значит, у нее были на то веские причины. Вернее, одна причина. Она отдалась  этому  плебею только для того, чтобы он увез ее прочь из городишка, где о ней знали все, и о падении ее тоже. Она, бедняжка, думала, что он простит ее. Но не тут-то было. Он прочитал ее откровения, взбесился от ревности и ухлопал ее...
    – Тогда зачем она отдала свой дневник этому козлу? – не сдавался Осипов.
    - Дневник? – Вадим задумался. - Ну, наверное, чтоб проверить своего будущего муженька на предмет ревности.  Вот именно! Короче, чтобы знать наверняка: возьмет он ее в жены или нет.
    С видом победителя Вадим откинулся на спинку стула. Я взглянул на Лену. Лицо ее покраснело, губы дрожали...
     - Ну что ж, - сняв свои очки и протирая стекла носовым платком, сказал  Монахов – Жаль, очень жаль, что ни ты, Володя, ни ты, Вадим, не услышали того, что сказала нам Елена Николаевна. - Но вернемся к дневнику Оли Мещерской...
    - Да скучно же, - скривился Вадим. – И наперед известно, к какому выводу мы, так сказать, придем: как ханжеская антигуманная среда затравила полное жизненных сил молодое существо.
    И Вадим загоготал.
    - Сергей Анатольевич, ребята, простите, -  сказала Лена вставая. И выбежала из комнаты.
    Я ждал, что Вадим бросится вслед за ней. Но он не двинулся.
    - Можно? – поднялся я, подождав еще с минуту.
    - Да, да, конечно, - одобрительно закивал головой Монахов.
    Я сорвался с места и ... грохнулся на пол, запнувшись в проходе о ногу Вадима.
    - Эх, бедолага, - ухмыльнулся Вадим, когда я поднялся.
    Загривок мой ощетинился. И я пошел на него, вытянув вперед руки с онемевшими от напряжения пальцами...

     




    Просмотров: 663 | Добавил: Jean | Теги: когда облетели листья, Евгений Русских. День | Рейтинг: 5.0/2
    Всего комментариев: 4
     
    1  
    Обстановка публичных провинциальных чтений до боли знакома, и литкружок... Но больше всего понравился темный взгляд Лермонтова smile Именно - понимание и сочувствие.

    2  
    Спасибо! smile

    3  
    От начала до конца текста шел такой давящий негатив. Так наверное хотел автор выразить свою мысль, и это хорошо получилось. Я с интересом прочитал.

    4  
    жить можно по разному.  
    недавно я услышал, что эмоции только мешают разуму трезво воспринимать информацию и принимать правильные решения. что ж, Вадим всё рассчитал трезво. герой рассказа не рассчитал ничего. Лена умерла.
    каждый сам решает, что говорит этот рассказ, в котором нет трезвого расчёта автора, в нём бурлит страстная эмоция.
    наверно, я совершенно не прав, ставя пятёрку.
    не просчитал трезво, увы tongue

    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Яндекс.Метрика